Чтение онлайн

Вторжение "Орла" сильно взбодрило "Нику": она отчетливо эволюционировала в сторону приличий. Третьесортная Одесса в нынешней церемонии была сведена к санитарной норме. Котик говорит, почти что не тошнило. Вышел, правда, Аркадий Арканов, но его репризы ограничивались узким пространством номинации за лучшую работу художника по костюмам (получил Руслан Хвастов за "Чеховские мотивы", больше картина ничего не взяла, и мне жаль - люблю героическую, крутую и совершенно оригинальную Муратову). Показали традиционный кинокапустник, без которого премило можно было обойтись, но нельзя же так резко рвать с прошлым, тем более - учитывая любовь населения к дешевым каламбурам. Продефилировали также два отрывка из мюзиклов, идущих сейчас в столице, - и хотя, на мой вкус, люди в черных кожаных трусах на вручении национальной премии неуместны, трудно в Москве вовсе игнорировать шум жизни, то есть масскульта. Внятно и грамотно были сделаны "нарезки" из фильмов. Приемлемо держались ведущие, Алексей Кортнев и Евгения Крюкова, правда, та золотая середина, что лежит между мучительной скованностью и мнимо-оживленной развязностью и называется "артистизм", еще не освоена нашими актерами в полной мере. Живым монументом самому себе возвышался первый президент России Борис Николаевич, которого на моей памяти хоронили раз пятнадцать, от чего он только крепчал и здоровел…

Да, с переездом из Дома кино в Дом музыки никанианцы подтянулись, выпрямили спины, и если бы еще со сцены перестало звучать слово "кинематографицкий" и все ударения легли на свои законные места, то и не знаю, к чему бы было и придираться. Пока что тяжба за эпитет "национальный" явно клонится в сторону победы "Ники". Все-таки шестнадцатилетний опыт организационной работы - это ценность, которую напрасно презирает гордый "Орел", попросту не имеющий в распоряжении толковых людей для обычной административной рутины. Верхушка "Орла", видимо, искренне думает, что живет в русской сказке, где махнул правым рукавом - улочка, махнул левым - переулочек. Следовало бы помнить, что, если вы в России и перед вами стоит человек, который ласково улыбается, как кашалот, и говорит, что все сделано, - это значит, не сделано ничего.

А тут мы с котиком действительно получили анкеты на всех этапах голосования, и в Петербурге было предусмотрено специальное дупло для заполненных бюллетеней, и мы с котиком долго думали над номинантами. Принято считать, что хорошего кино в России мало. Да нет, его ровно столько же, сколько в Америке и Европе, те же пять-шесть фильмов, которые как-то можно отнести к искусству. Нам не хватает "молока", обычного зрительского питания, национального валового кинопродукта, а "сливки"-то есть. С мужской ролью трудностей не было никаких, поскольку в Олеге Янковском ("Ника" за "Любовника") до сих пор живет настоящий профессиональный азарт. Янковский доказал, что, коли всегда играть на пределе возможностей, этот предел отодвигается все дальше и дальше. С женской ролью трудности были. Выбирать между Ренатой Литвиновой ("Небо. Самолет. Девушка") и Ниной Усатовой ("Кавказская рулетка") я лично не в состоянии - люблю и почитаю обеих несравненных и несравнимых между собой актрис. Так что мне понятно психологическое облегчение академиков, проголосовавших за обворожительную саамку Анни-Кристину Юусо ("Кукушка") и тем избавивших общество от ненужного противопоставления аристократии (Литвинова) и народа (Усатова).

Коснусь щекотливого момента. В нескольких номинациях участвовали имена ушедших из жизни кинематографистов. По-моему, есть что-то нехорошее, неправильное в соревновании мертвых и живых. Перед мертвыми всегда чувствуешь некую вину, и рука не поднимается голосовать против них или всерьез обсуждать достоинства их работ, оказавшихся последними. Поэтому мертвые всегда в преимуществе, а это странно в профессиональном соревновании. Следовало бы почтить мертвых как-то иначе, специально предусматривая это в церемонии, а соревноваться предоставить живым. Разве Сергей Бодров-младший в "Войне" сыграл лучшую мужскую роль второго плана? Нет, это сделал Юрий Кузнецов в картине "Дневник камикадзе", а Сергей сыграл выдающуюся роль в российской жизни конца ХХ - начала ХХI века, и не стоило его трагедию приплетать к суете сует, какому-то голосованию и каким-то статуэткам. Однако выступление его отца, Сергея Бодрова-старшего, было в высшей степени достойным, и, как писал Достоевский, "на минутку ложь стала правдой", то есть собрание эгоистичных художников превратилось в сообщество порядочных людей общей судьбы и общих нравственных ценностей.

Хитроумные никанианцы обставили "Орла" и по части патриотизма, пригласив известнейшего и много лет держащегося особняком писателя Бориса Васильева ("Ника" за честь и достоинство). "Вы взорвали мое одиночество", - сказал Васильев, тронув, я думаю, тысячи сердец.

Фильм "согласия и примирения", который объединил людей самых разных вкусов и убеждений, в прошлом году был один, и никанианцы не стали отмахиваться от этого факта на том основании, что, дескать, картина уже увенчана одной "национальной премией". "Кукушка" взяла пять "Ник" (работа художника, сценарий, женская роль, работа режиссера, лучший фильм), и встает вопрос: достаточно ли у Александра Рогожкина жилплощади для хранения призов? Сомневаюсь, поскольку отчасти знакома с бытом питерских кинорежиссеров. Но, главное, мой котик отличился! Он вышел в буфет - наверное, для того, чтобы съесть пюре из шпината (котик на диете). И видит - идет Рогожкин и в сторону, явно противоположную той, где дают призы. Оказывается, он опоздал, и охрана его не пустила в зал. Мой котик (он такой доброжелательный у меня, такой любезный!) и говорит: Александр, пойдемте выпьем сок из сельдерея. Присели они за столик, и тут прибежали взмыленные администраторы и стали у котика спрашивать, не видел ли он Рогожкина. Да вот познакомьтесь - показал котик на главного героя церемонии, которого забраковали прямо на входе. Нет, не понять светским москвичам наших питерских маньяков, приезжающих в Москву за призами и покупающих билет на обратный поезд в тот же день. Так Сокуров прибыл за "Триумфом" и тотчас же убыл ("Я, - говорит, - посмотрел, как они мне улыбались и что при этом стояло в глазах, - ой, думаю, пора домой"). Так Рогожкин, хмурый медведь, сообщил, прижав к боку "Нику", что ему осталось сорок минут до отъезда. А раскланяться, а повертеться, а с нужными людьми побалакать, а поулыбаться? Одно слово - маньяки! Триста лет одиночества!

И что же в итоге? Конечно, нет никаких двух лагерей в нашем кинематографе. Есть одни, родные до боли, российские - бывшие советские - кинематографисты. И "Золотой орел", и "Ника" так или иначе питаются от бюджета. Это непозволительная роскошь для России. Если кинематографисты на деле, а не на словах радеют за своих зрителей, они обязаны объединиться и на сэкономленные средства создать что-нибудь полезное. И перестать терроризировать министра культуры, который так боится поссориться с кем-нибудь из кинотитанов, что на глазах превращается в толстовского царя Федора Иоанновича ("Я хотел всех примирить, все сгладить… Боже, боже, зачем поставил ты меня царем!").

Ах, сколько я понаписала, котик рассердится, скажет, ну что ты все время меня со всеми ссоришь - этот добрый, великодушный человек, Боже, как мало я его ценю. Немедленно отправляюсь варить протертый суп из брокколи - прости, котик!

* В роли "котика" - муж автора, тележурналист и кинокритик Сергей Шолохов.

"…И плыть нам вечно"

19 апреля в кинотеатре "Ролан" состоится премьера уникального художественного эксперимента - картины Александра Сокурова "Русский ковчег"

С этим фильмом мне непонятно ничего: и почему его включили в конкурс Каннского фестиваля 2002 года, где соревнуются более-менее обычные игровые картины, к которым "Русский ковчег" не имеет отношения, и отчего некоторые русские журналисты, посмотревшие его, возненавидели фильм до потери вменяемости, и что привиделось в "Ковчеге" американцам, устроившим ему полный триумф, и как вообще это можно было снять на едином дыхании за полтора часа, и что тут делать критику со своими привычными критериями.

23 декабря 2001 года Эрмитаж, заполненный тысячами актеров и статистов, представлял собой изумительное зрелище, достойное романтической кисти Виктора Гюго. Несколько раз начинали - и приходилось останавливать съемку из-за помех. Наконец, оператор Стедикама Тильман Бюттнер двинулся по извилистому маршруту, где фигуранты должны были превратиться в нарядные призраки царей, поэтов, хранителей Эрмитажа, гвардейцев, придворных, музыкантов, слиться в едином сне с реальными людьми - посетителями музея и представить видение Александра Сокурова в девяностоминутном изображении, снятом непрерывным планом. Если бы в кадр попала нога какого-нибудь ошалевшего ассистента, пришлось бы ее оставить, но дело сделалось без ляпов и крупных накладок. Что сняли тогда - то и запечатлелось навсегда. Ни переделать, ни переиграть. На пресс-конференцию после съемок Сокурова почти что принесли.

Самое внешнее и для смысла картины не столь существенное впечатление - это впечатление грандиозной, немыслимой постановочной роскоши (конечно, типичная питерская обманка, ведь бюджет "Ковчега" примерно раз в двадцать меньше, чем у "Сибирского цирюльника"). Никаких расфокусов, никаких знаменитых коричневых сокуровских туманов, ничего зыбкого и неуловимого. Мираж русской культуры петербургской эпохи празднует себя полнозвучно и многоцветно, и не сразу понимаешь вплетенную в этот прекрасный мираж глубокую авторскую печаль. Сцена, когда Хозрев-мирза в присутствии двора на староперсидском языке приносит извинение Николаю Первому за беспорядки (во время которых был убит русский посол Грибоедов), весело и затейливо танцующие на бегу маленькие дочери Николая Второго или пышный финальный бал завораживают глаза. Но это визуальное обворожение повсюду сопровождает автор, представленный голосом самого режиссера.

Это личный ковчег Александра Сокурова. Он взял туда то, что хотел взять. Вот любит он балерину Аллу Осипенко - и берет ее на борт, как блуждающую по музею чудную сумашайку, которая разговаривает с картинами, блестя глазами и мечтательно улыбаясь. Сокурову нравятся такие люди - несуетные, тихие, грустные, с неисправимой провинциальной серьезностью относящиеся к искусству. Он сам такой. Занятно, однако, что старомодный провинциал Сокуров, которого тошнит от одного только слова "постмодернизм", прилежно осваивает самые передовые технологии, фанатично предан кино как неизвестному еще искусству и становится все более интересен миру (вот только что с огромным успехом его ретроспектива прошла в Бразилии, вы подумайте - Бразилия и Сокуров!), а наши модные культовые стильные столичные взбиватели пустоты неинтересны даже самим себе.

Голос автора вначале рассказывает из темноты с некоторым лукавством, будто он знать не знает и не помнит, что произошло и где же он теперь оказался. Мы видим, как дамы и кавалеры высаживаются из карет, и, следуя за ними, движемся вместе с голосом узкими коридорами и лестницами. Там автор встречает своего проводника, собеседника и оппонента. Высокий худой господин в сюртуке, с изящными руками, скептическим прищуром и насмешливо-прихотливыми интонациями - это Сергей Дрейден и Европеец. (Отдаленный прототип персонажа - маркиз де Кюстин, автор увесистых, остроумно-злых мемуаров о николаевской России.) Европеец, пререкаясь и советуясь с автором, пройдет до конца представления. Посмеиваясь вначале русскому варварству, которое в подражательном ажиотаже развело на диком и нищем севере поддельный Ренессанс, Европеец в ходе путешествия потеряет самонадеянность и проникнется даже теплым чувством к трагическому мираклю русской Европы. Там, за стенами ковчега - темные волны бездны, и не все дверцы можно приоткрывать, иные ведут в инферно блокады, в мрак истории. А здесь, во дворце - уютно, чинно, спокойно, императоры - домашние, милые, правят чинную домашнюю жизнь, всю в зелени, цветах и музыке. Правда, время от времени Европейцу попадаются непонятные люди ("Боже, как они плохо одеты!" - поражается тот), которые без толку бродят по дворцу и глазеют на картины, будто что-то в них, бедолаги, понимают. Но сейчас, сию минуту, в "домашнем" спектакле Александра Сокурова времена пересекутся в красивой и странной игре, в провокационной визионерской мистерии, разыгранной, кстати, не без удивительной для Сокурова шутливости.