Сверкает распадок густойв короне июньского вечера.Ищу я: какою звездойвся жизнь моя будет отмечена?Какая судьба мне данасреди миллионов судеб?И сердце мое не остудитсгущающей ночи стена.Распаханной бороздойночь всходами густо просвечена…Отмечен я той же судьбой,какою Россия отмечена.1977
«Край родной! Я не знаю, насколько…»
Край родной! Я не знаю, наскольков сердцевину родимую врос:я причастен к тебе, Подмосковье,от корней до макушек берез.В кружевах наличников избыи в кокошниках ярких коньковиз разбросанной памяти вызвалив поздний час светлячки огоньков, –это свет материнских окошек,самокруток отцовских свет…Остается в росе на покосахмой босой убегающий след.Вот и солнце в сосновых палатахвыпекает полянок блины…И звенят во мне сталью булатнойдве Отечественной войны.Край родной! Я не знаю, наскольковглубь вросли эти корни любви.Я – в тебе, ты – во мне, Подмосковье!И попробуй-ка нас раздели!1974 – 1977
Автобиография
Я родился в страдное, жаркоевремя летнее – сбились все с ног.И, усталая после жатвы,мать меня спеленала, как сноп.Подзатыльниками, как мачеха,жизнь встречала, загадок полна…И осколками обмолачивалабеспощадно меня война.Отощавший и худосочный,так – просвечивал только скелет,я в обнимочку с безотцовщинойпробродяжничал много лет.Подгибаясь от ветра, как колос,наливался я долго и зрел,обретая походку и голос,торопливость и праздность презрев.Песнь полей и рабочую музыкупостепенно вбирал я в себя, –наливались от молота мускулыи крепчала рука от серпа.Я, как ветер, все запахи впитывал,настроеньями всякими жил,я себя истязал и испытывал,я с собой враждовал и дружил.Проникал я и слухом и зреньемв глубь событий, в людей, как в миры, –чтоб потом наливались и зрели,как колосья, строчки мои.1969
«Когда я вижу, как доверчиво…»
Когда я вижу, как доверчивосияют детские глаза,мне хочется по-человеческивсе людям о добре сказать,чтоб каждый захотел вглядетьсядруг в друга с чистотою детской.1968
«Корявые руки деревьев привычно…»
Корявые руки деревьев привычнона плечи мне сыплют цветения снег.Природе – ей тоже небезразлично,какой обращается к ней человек.Когда ее топчут, и губят, и травят,природа не может спокойною быть:и плачет, и стонет, и слезы утратыв глазах ее вижу, как день, голубых.Когда ее рушат для выгоды личной,она протестует и ропщет листвой.Природе – ей тоже небезразлично,какой на земле утверждается строй.1979
«Осенний лес…»
Осенний лес.Вокруг темно и пусто,от тишины тоскливо грудь щемит.Природа –как осмысленное чувство,которое внезапно осенит.Из паутинок влажный воздух соткан.Открыта красоты величина.Природа –как осмысленная совесть,в которой наша жизнь заключена.1981
Былина об Илье Муромце и Соловье Разбойнике
Верховный жрец Перуна, Богомил,главы пред новой верой не склонил.За красноречье прозван Соловьем,остался он язычником во всем.Христианских догм мудрёных словесане принял Богомил – ушел в леса.И у березы у покляпыя, как сыть,зло затаился Одихмантьев сын.Свистал он по-соловьему в глуши,кричал он по-звериному в тиши.Разбоем всю округу всполошил –и Соловьем Разбойником прослыл.Владимир Красно Солнышко мрачнел,в дурные слухи верить не хотел.Он всемогущ, есть сила у него, –но справиться с разбойником не мог.И Богомил не мог ему проститьтого, что Русь Владимир окрестил,того, что в Днепр повергнут был Перуни жрец верховный посрамлен в миру.Кипела в нем языческая страсть,два чувства оставляя – месть и страх.Тысячелетняя стучала мысль:природа божество – ему молись!Стрибогу, Хорсу, Мокоши молись,полям, лесам и солнцу поклонись!Бунтуй в груди, языческая страсть,церковную не принимая власть!..Но окрещен по всей Руси народ.Он против новой веры не пойдет.Недолго Богомил в лесах гулял.Мужик из рода Муромцев – Ильяхожденьице почувствовал в ногах,владеньице почувствовал в рукахи после тридцати трех долгих летперед собой увидел белый свет.Он силушку великую имел:кабы колечко он нашел в земле,схватил бы за колечко, потянул –на рёбрышко б земельку повернул!Разбойника услышал за версту,подъехал к Леванидову кресту.Стрелою лук разрывчатый пропел, –и Соловей Разбойник окривел.Прикованного к стремени, Ильявезет по чисту полю Соловья.Его привозят в стольный Киев-град.Народ сбежался. Князь доволен, рад!..Но недовольны хитрые попы.Не так они наивны и глупы.Уместен ли на площади смешок?!Народ смеется! Князь позволить мог?!Каким ни стал злодеем Богомил, –жрецом верховным все-таки он был!Повергнут жрец один. Но и другойсвоей рискует тоже головой.Мужик простой Илья, не ровен час,сегодня – Богомила, завтра – нас.И, облачившись в золотой убор,они готовят князю наговор.Владимир Красно Солнышко сердит.Уже он косо на Илью глядит.Уже в холодный погреб, как в тюрьму,Илью сажают… Горько одному.И если бы не жалость, добротаАпраксы-королевичны, пропал.…Но долго он не просидит. Когдана землю русскую придет беда,и князь и церковь вспомнят про Ильюи слезы возле ног его прольют:– За веру и отечество постой!.. –Илья – он незлопамятный, простой,он не уйдет в лесную глушь, чтоб таммстить за обиды личные князьям;и не уйдет в разбойники, когдана Русь пришла незваная беда.Он меч возьмет. Он сядет на коня.И вражеская затрещит броня.Врагам побитым потеряет счет.Отечество и веру он спасет!1973
Страничка детства
На праздники к нам собирались гости –дядья и тетки – бабы, мужики…Сентябрь сыпал листья щедрой горстьюи паутинок расставлял силки.Кто пел, кто плакал, кто в углу балакал,кто вспоминал веселье старины…Отец срывал со стенки балалайку, –и три струны, – как тридцать три струны!И дядя Коля начинал от печкивприсядку развеселый дробный пляс, –и сыпались как семечки словечкии озорные искорки из глаз.И гнулись коромыслом половицы,пыхтел коротконогий самовар,плясали чашки в блюдцах – и по лицамперебегал веселия пожар.А дядя Ваня как идейный рыцарь –партийный и серьезный – за столомсидел напротив всех передовицейс торчащим из карманчика стилом.Он говорил карающе-суровоо бдительности, о врагах извне,о пятилетке и о сжатых сроках,о фракционной пагубной возне…Я слушал, обожженный мыслью страннойи резкой, как внезапный поворот:вокруг меня – рабочие, крестьяне,вокруг меня не гости, а народ!Я видел их морщины и мозоливсех прожитых и предстоящих лет,во взглядах – неотступен и назойлив –все той же доли отражался свет.Такой нагрузкою нечеловечьейэпоха их старалась придавить,что только в пляске расправляли плечи,чтоб завтра снова груз на них взвалить.1982
«Я прыгаю с кочки на кочку…»
Я прыгаю с кочки на кочкув глухом и продрогшем лесу.Березы в пуховых платочках –слезинки звенят на весу.Мне странно, чудн'o, непонятно:недавно совсем этот лесразгульно, светло и набатнонаполнен был музыкой весь.На сече, полянах и в чащах,где нынче в сугробах увяз,встречал хлебосольною чашейсвоих не скудеющих яств.Вчера еще был он могучий,веселый и радостный был,распарывал кронами тучии жарко туманом клубил.Ни смерча, ни тьмы не боялся,грозы не пугал его зык,качался, плясал, и смеялся,и молнию брал за язык.И каждой полянкой лучился,и каждой речушкой светлел!..Чего же с ним нынче случилось,как с воином, сникшим в седле?Что сделать, мой лес, мой кормилец,души моей храм и алтарь,чтоб кроны твои распрямилисьи радуги встали врата?Чтоб листьями вспыхнули ветви,смахнув холодов маету,и сдули весенние ветрыс лица твоего немоту?1979
«На стволах еще зимняя ожеледь…»
На стволах еще зимняя ожеледь.Набухают капелью сучки.Но деревья проснулись и ожили –прорезаются почек зрачки.Гусли-кроны запели под пальцамиветра южного в вышине.И колючки, под снегом напарившись,ель отряхивает, как шинель.Я пальто надоевшее сбрасываюна поваленный ствол сгоряча.Что такое ты, жизнь? – тихо спрашиваю.И ответ слышу в смехе ручья.1981
«Как рано птицы просыпаются…»
Как рано птицы просыпаются!Еще в чащобах темнота,а над землей уже взвиваютсязаливистые тенора!..Над властью ночи затянувшейсяони поют легко и всласть.И славят власть зари проснувшейся –одну-единственную власть!1981
«Читаю – как книги, читаю…»
«Есть лица…»
Николай Заболоцкий
Читаю – как книги, читаю,открыто и между строк,я встречные лица – листаюлюдской ежедневный поток.Есть лица, лишенные лоска,но в них – родников чистота.Есть лица – они, как из воска:в бесцветных глазах пустота.Есть лица – повсюду зачем-тонесут, словно груз на плечах,таинственного значеньяи предназначенья печать.Но вижу все реже я лица,чтоб слезы, как сок по коре,могли по морщинам пролитьсяи состраданьем гореть.1980