Чтение онлайн

Примерно в это же время, в 1827-1829 гг. в письмах к Й. Лелевелю М. Бобровский делает несколько саркастических замечаний по отношению этнической идентичности И. Даниловича. Так, в письме от 11.07.1827 г. он пишет о встрече «с подлесяниным (так он часто называл И. Даниловича в своих письмах), который, как видно, полностью схохлился или также оказачел». В этом же письме М. Бобровский сообщает, что не злится на И. Даниловича, хоть последний и «происходит из национальности хохлацкой» [239, с. LXXXLIV-LXXXLV]. В следующем письме от 20.11.1828 г. он пишет, что «падлесяк между казаками целиком оказачел. Хорошо было бы, если бы он женился, но не на казачке» [239, с. LXXXVII]. А в письме, написанном в ноябре 1829 г., он выражал надежды на некоторые обстоятельства, которые помогут «перетащить Игната со столицы хохлов до столицы Ягеллонов» [239, с. LXXXVII].

Естественно, возникает вопрос: каким образом все это сочетается с представлением о М. Бобровском и И. Даниловиче как о зачинателях белорусского национального возрождения. Сознание, в том числе и этническое, любого человека подвержено изменениям. Особенно это характерно для периода становления национальной идентичности. М. Бобровский, например, в письмах к Й. Добровскому, Й. Циммерману и Й. Лелевелю чаще всего (в четырех случаях) обозначал себя как «русин» («Ruthenus») и один раз как «поляк» («Polonus»). Характерно, что название «русин» употреблялось им как однопорядковое «мазуру» (так он шутливо называл Й. Лелевеля и «падлесянину» [239, с. XLVIII, LXXXVI, XCVII]. Добавим к тому точку зрения П. Бобровского о том, что его дядя «принадлежал к древнему роду чернорусских славян» [19, с. 12].

Причины изменения идентичности И. Даниловича достаточно прозрачны. Переезд на Украину и знакомство с кругом так называемых харьковских романтиков-украинофилов не мог не повлиять на него. Тем более, что определенные этнические основания для этого были. Как отмечает О. Латышонок, и И. Данилович и М. Бобровский родились на территории распространения так называемого «подляшского» диалекта, который достаточно существенно отличался от белорусского языка [87, с. 12]. Однако несмотря на общие этнические корни «украинизация» И. Даниловича вызвала негативную реакцию М. Бобровского.

Что же касается последнего, то на его мировоззрение большое значение оказало пятилетнее путешествие по Центральной, Южной и Западной Европе. Многие исследователи обращали внимание на его контакты с чешскими «будителями» Й. Добровским и В. Ганкой. Анализ писем М. Бобровского свидетельствует, что именно с первым у него установились наилучшие отношения. При этом необходимо отметить, что хотя Й. Добровский и оказал огромное влияние на становление чешского национального возрождения, сам он относился к нему не только пессимистично, но даже негативно. Чешская история для него была не более чем объектом научного исследования. Вероятно, именно он так сильно повлиял на смену взглядов М. Бобровского.

Подчеркнем, что подобные изменения не являются чем-то необычайным для начальных периодов развития национальных движений. Достаточно вспомнить судьбу членов так называемой «Русской троицы» — издателей одного из первых украинских литературных альманахов «Русалк1 Дн1сггрово1» (1837 г.). Один из них И. Вагилевич в последствии присоединился к польскому га-лицийскому движению (как «Ruthenus-Polonus»), а Я. Головацкий переселился в Россию, возглавил Виленскую археографическую комиссию и превратился в апологета западно-русизма [16, с. 98]. Достаточно типичным было отсутствие уверенности в перспективах своей этнической группы. Так, один из основателей собирания эстонского фольклора и издания эстонской дидактичной литературы Ф. Фельман считал, что самостоятельная эстонская нация едва ли имеет шансы быть созданной [380, с. 294]. М. Грох вообще считает, что подобные воззрения характерны для начальной (так называемая стадия «А») стадии формирования нации, когда деятельность активистов движения ориентирована на изучение и популяризацию знаний о лингвистических, культурных, социальных и, отчасти, исторических атрибутах недоминантной группы [358, с. 81].

Таким образом эволюция этнических взглядов М. Бобровского и И. Даниловича представляется следующей: в 1815 (а, возможно, и ранее) — 1817 гг. они действительно выступают как лидеры белорусского возрожденческого движения. В 1817-1822 гг. М. Бобровский постепенно переходит на позиции общеславянского религиозно-культурного возрождения, позднее — эволюционировал в сторону прото-западно-русизма, о чем свидетельствуют его надежды использовать российскую власть для укрепления позиций униатской церкви, а также негативное отношение к восстанию 1830-1831 гг. [87, с. 13]. У И. Даниловича после переезда в Украину «пробудилась» украинская идентичность, вместе с тем он, судя по всему, продолжал связывать себя историческим наследием Великого княжества Литовского.

Социальное значение и масштаб деятельности группы М. Бобровского и И. Даниловича собственно для Беларуси недостаточно ясны. По замечанию П. Бобровского можно судить, что активность этой группы не ограничивалась только стенами Виленского университета, однако никаких конкретных сведений он не сообщает. В письме Й. Лелевелю от 25.02.1825 г. М. Бобровский упоминает кроме И. Даниловича еще 14 человек, высланных из Вильно, но это еще не свидетельствует об их связи с группой [239, с. LXXIX]. Хотя Й. Белиньский считал, что А. Марциновский «разбудил это движение» в издававшемся им журнале «Dziennik Wilenski», едва ли было опубликовано что-нибудь, за исключением статьи М. Чарновской, артикулирующее белорусскую этнич-ность [342]. Показательно, что одним из наиболее известных учеников М. Бобровского и И. Даниловича был основатель литовской национальной историографии Шимонас Даукантас. Найти также национально ориентированную личность среди белорусских историков в то время было сложно. Не менее проблематично обнаружить связь группы с последующим развитием акцентировано белорусской историографии, этнографии, фольклористики, литературы, а тем более и с национальным движением. Существующее предположение об опосредованном влиянии М. Бобровского и И. Даниловича на Я. Чечота и его увлечение белорусским фольклором вполне вероятно, однако не подтверждается конкретными данными. С точки зрения Н. Хаустовича, М. Бобровский не имел непосредственного отношения к изданию Катехизиса 1835 г. [240, с. 148]. Таким образом, деятельность группы М. Бобровского и И. Даниловича, представляя собой в 10-х гг. XIX в. начальный этап национального возрождения, позднее объективно содействовала развитию «краевой» идеологии и, в меньшей степени, литовского национального движения.

На наш взгляд нет смысла подробно останавливаться на анализе различных проявлений артикуляции белорусской этничности, языка и исторического прошлого в творчестве или публикациях Я. Чечота, Я. Борщевского, А. Рыпинского, В. Сырокомли, А. Абрамовича, В. Дунина-Марцинкевича, П. Шпилевского, И. Григоровича, так как это уже многократно делалось [85], в том числе и достаточно критически [397, 379]. Вместе с тем хотелось бы отметить ряд принципиальных моментов.

Во-первых, едва ли есть основания квалифицировать все эти феномены как проявления движения, т. е. более-менее организованной и политически направленной активности даже в 1850-х гг. В одном из своих писем к М. Драгоманову, В. Савич-Заблоцкий, пытаясь дать целостную картину этого явления, сообщал, что еще до 1860-1863 гг. «до десятков пяти экономов, попов, панских гувернеров, ксендзов», т. е. «малопоместных» ... с «простым народом побратались, да и его языком писать и говорить могли» ... Они мысли никакой другой, цели никакой кроме благотворительности своей к этому народу не имели — ни политической, ни социальной цели, и через это-то себе его веру и сердце завоевали» [190, с. 315, 316]. Различные формы литературно-художественной жизни носили либо характер городских салоно(кружки А. Киркора в Вильне, В. Дунина-Марцинкевича в Минске, А. Ве-риги-Даревского в Витебске), либо землячеств (Я. Борщевского в Санкт-Петербурге), но не этнокультурных объединений. Произведения на белорусском языке у большей части представителей «белорусской школы» появлялись эпизодически. Это в равной степени касается и всех других форм акцентации белорусской эт-ничности, а также и самих авторов. Всему этому явно не хватало преемственности. Характерно, что Я. Чечот, считавший Катехизис 1835 г. «единственным, что есть у многомиллионного белорусского народа», признавался, что ни разу его даже не видел [251, л. 9 об., 10]. Литература на белорусском языке адресовалась, нередко, узкому кругу читателей. Так, например, известные анонимные поэмы «Энеида навыворот» и «Тарас на Парнасе » были рассчитаны на восприятие той незначительной части населения, которая не только была грамотной, но и разбиралась в тонкостях античной мифологии, а также была в курсе борьбы идейно-литературных направлений того времени — классицизма и романтизма. Только обладая всеми этими знаниями, можно было до конца понять острый травестийный смысл анонимных поэм. Остается открытым вопрос и о побудительных импульсах обращения к артикуляции белорусскости. Хорошо известны контакты Я. Борщевского с Т. Шевченко. По мнению Н. Вакара именно они побудили Я. Борщевского к собиранию белорусского фольклора [397, с. 76].

Во-вторых, при всем значении католической и шляхетской по происхождению интеллигенции абсолютно не правомочно сводить артикуляцию белорусской этничности исключительно к ее активности. Это, в частности, уже отмечалось С. Кузняевой на примере с П. Шпилевским [85, с. 62]. Не случайно и В. Са-вич-Заблоцкий среди любителей белорусского языка упомянул и ксендзов и попов. Необходимо отметить, что в сфере фольклористики и языкознания деятельность православных была не менее (если не более) результативной, если вспомнить представителя поколения М. Бобровского и И. Даниловича — И. Носовича и его публикацию, по существу первую, словаря белорусского языка. К этому можно добавить и усилия выходцев из крестьянского сословия, например вольноотпущенника Н. Анимелле, пожалуй, самого усердного из авторов «Быта белорусских крестьян» (1854).

В-третьих, самосознание создателей белорусскоязычных произведений было лишено четкой национальной направленности.

Это касается даже тех, кто позднее рассматривался в качестве первопроходцев. Так, например Я. Чечот не отождествлял себя с белорусами, считая, что «самостоятельная обработка этого наречия без помощи посторонней подлежит сомнению» [251, л. 10 об.]. То же касается и В. Дунина-Марцинкевича, для него Беларусь не была самостоятельной в национальном отношении, представлялась территориально-этнографической, а не национальной целостностью. Шляхетское происхождение практически всех («при-мордиальный» аспект социальной структуры), за исключением В. Коротынского, литераторов в условиях консервации иерархич-ной социально-этнической структуры общественных отношений делало психологически чрезвычайно сложно преодолимой, в буквальном смысле слова, пропасть между собой и крестьянством.