Чтение онлайн

Спартанское государство, возникшее на почве произведенных в 700-е гг. до н. э. перемен, по всем меркам выглядело весьма передовым и высокоразвитым для греческого общества времен архаики. Пускай Спарта сохранила такой пережиток более примитивных исторических времен, как институт царской власти, однако сильно ограничила его полномочия институтами эфоров и народного собрания. Ни одно античное государство того времени не имело ничего хотя бы отдаленно напоминающего демократический форум с правом голоса в законодательных вопросах. Здесь спартанцы, несомненно, выступили новаторами, даже если корни этого новшества, по всей вероятности, произросли на почве настойчивых требований массы рассерженных граждан-воинов, закаленных в боях и искусно владевших оружием, чтобы лидеры считались с их мнением по поводу предлагаемых законов, а власти не могли не прислушаться к ним.

Тем не менее Спарта сохраняла дуумвират номинальных правителей в ранге царей, а ступенью ниже, зорко приглядывая за их действиями, стояли эфоры — избираемый орган власти, где срок пребывания ограничивался одним годом (гигантское новшество, опережавшее современную той эпохе политическую мысль). Наряду с эфоратом существовала герусия — также избираемый орган власти, в который, как можно предположить, избирались многие бывшие эфоры. Такое государственное устройство создавало четкое разграничение и эффективное взаимодействие между исполнительной и судебной ветвями власти, а также по справедливости делило ее между теми, кто ее контролировал (верхушкой общества), и теми, кто ее обеспечивал (рядовыми спартанскими воинами).

Другим куда менее благовидным новшеством стало расширение института илотства, который Спарта распространила на весь покоренный народ Мессении. Древнегреческие города редко когда насовсем присваивали себе земли другого города и еще реже обращали в рабство его население и передавали покоренные земли в управление центральной власти. Например, когда в последующие столетия Афины захватывали какой-нибудь город, все сводилось к тому, что они изгоняли горожан, заменяя их собственным населением, а городу давали статус колонии. Спартанцы поступали по-другому. Они не отсылали жителей с их земли, но низводили их до положения рабов и держали в узде при помощи террора. Стоит ли удивляться, что мессенцы, мягко говоря, совсем не радовались такому развитию событий.

И все же, несмотря на такие причуды, как илотство и своеобразное смешение доархаического института царской власти с опережавшими свое время демократическими институтами, Спарта по-прежнему ничем не отличалась от других рядовых греческих городов в плане общества и культуры. Здесь процветали поэзия, танцы и музыка, почетом пользовались искусства и ремесла. Насколько мы можем видеть — и то смутно и не слишком далеко в глубь времен, — тогда еще не проявили себя крутые перемены, преобразовавшие спартанское общество в то, чем оно позже стало. Политическая и социальная революции в Спарте произошли не одновременно. Потребовалось событие поистине драматических масштабов, чтобы народ Спарты всерьез озаботился преображением себя в тех, кем они позже явили себя греческому миру. Ничто меньшее, чем экзистенциальная угроза — угроза самому существованию Спарты, — не спровоцировало бы тех кардинальных перемен, которые только одни и были способны превратить относительно нормальный греческий полис в милитаризованное до мозга костей общество, заточенное исключительно на ведение войны. Такая экзистенциальная угроза обрела реальность, когда подросло следующее поколение мессенцев: в союзе с аргивянами они подняли восстание и вторглись в Лаконику, решительно настроенные проделать со спартанцами то же, что спартанцы сделали с ними.

Так складывалось на протяжении всей истории, что, когда в соседстве оказываются два государства с очень близкими по духу населением и культурой, они склонны воевать друг с другом с такой свирепостью и неизбывной взаимной ненавистью, каких не испытывают народы, больше разделенные географическим пространством и культурными различиями. Особенно этот феномен жгучей соседской ненависти относился к аргивянам и спартанцам. И Аргос, и Спарта были древнейшими поселениями (Аргос был заселен где-то во времена раннего неолита), и в «темные века» обе страны были завоеваны дорийскими племенами. У обоих государств имелось много общего в плане обычаев, пантеона богов и методов ведения войн. Вопреки тому, что они имели так много общего, — а возможно, не вопреки, а именно благодаря, — спартанцы и аргивяне бились с ожесточенностью двух скорпионов в банке.

В начале VII в. до н. э. Аргос переживал период роста. Не имея собственного выхода к морю, Аргос удовлетворял свои торговые потребности через портовый город Навплия, находившийся от него всего в 11 км. Таким образом, в отличие от Спарты, Аргос располагал возможностями богатеть на торговле, равно как и на сельскохозяйственном использовании плодородной Арголидской равнины, города которой Аргос в то время все сильнее втягивал в свою орбиту.

Будучи государством, уверенным в своем могуществе и настроенным решительно, Аргос особенно встревожился захватом Мессении Спартой. Если раньше на эту свою малую южную соседку он по праву сильного смотрел несколько свысока, то теперь она внезапно сравнялась с ним мощью. Аргивяне еще не до конца изжили обиду, затаенную на спартанцев за бесчинства, которые те сотворили на их земле в отместку за помощь Мессении во время Первой Мессенской войны. (Не забудем, что спартанцы специально на время отложили осаду мессенской горной крепости Итом, чтобы отправить карательную экспедицию вглубь Арголиды.) Мы вряд ли ошибемся, предположив, что и два поколения спустя многие аргивяне жаждали вернуть спартанцам ту давнюю «любезность».

И вполне естественно, что недовольные, изнывавшие под жестоким гнетом спартанцев мессенцы непременно найдут в лице аргивян сочувственных союзников и что два эти государства пожелают объединить силы, чтобы раз и навсегда разбить ненавистную Спарту. Если бы им удалось вторгнуться в Лаконику и отбить у спартанцев захваченные ими города, такие как, например, Гелос, Спарта тотчас же рассталась бы со своим положением одного из самых могущественных греческих полисов, скатившись в разряд мелких городков, безуспешно тягавшихся друг с дружкой за господство над регионом, и тогда представляла бы мало интереса и угрозы для остального Пелопоннеса. Если бы мстительные замыслы мессенцев сводились только к тому, чтобы в случае победы лишить ее (Лаконику) статуса, то спартанцы бы отделались легким испугом, это они прекрасно понимали.

Нам неизвестно, в каком точно году мессенцы при поддержке аргивян подняли восстание против Спарты. Некоторое указание на датировку этого события можно найти в строках современного той эпохе спартанского поэта Тиртея: он призывал соотечественников к оружию в своих военных элегиях, ставших для следующих поколений спартиатов чем-то наподобие гимнов. Итак, по Тиртею, Мессению в первый раз завоевали «наших могучих отцов их копьеносцы-отцы» [25] , иными словами, это произошло за два поколения до него. Однако будем помнить, что поэты, в отличие от историков, могут легко поступаться исторической правдой ради поддержания стихотворного размера. Тем не менее Павсаний, имевший больше оснований называться историком, соглашается с Тиртеем и относит восстание мессенцев к четвертому году XXIII Олимпиады, то есть к 685 г. до н. э. [26] Павсаний приводит свои расчеты, в ходе которых обсуждает правдоподобность альтернативных дат восстания и отметает их как недостоверные.

Современные историки склонны либо соглашаться с хронологией Павсания, либо датировать восстание на поколение позже — примерно 660 г. до н. э. Это приходится на времена, когда Аргосом правил тиран Фидон, а само государство аргивян предположительно находилось в зените своего могущества. (Слово «тиран» тогда не употреблялось в значении «несправедливый правитель», а лишь указывало, что правитель силой захватил царскую власть, хотя не принадлежал к царскому роду.) Как мы еще увидим, в тот период аргивяне легко и непринужденно громили спартанцев, что оставляет открытым вопрос: поражение ли спартанцев вдохновило мессенцев поднять против них мятеж, или же спартанцы потерпели поражение из-за того, что истощили силы, подавляя мятеж мессенцев?

В нашем тексте мы будем полагаться на аргументацию Павсания, поскольку он имел доступ к источникам, ныне для нас безвозвратно утраченным; очевидно к тому же, что он изучал их тщательно и критически, а его рассуждения выглядят вполне здравыми. Так что Павсанию можно доверять за исключением случаев, когда очевидные факты указывают на его неправоту, а таковые отсутствуют. Итак,

Восстание возглавил молодой мессенец по имени Аристомен (не путайте с последним царем Мессении времен Первой Мессенской войны со Спартой, звавшемся Аристодемом). В сущности, этот достойный юноша гораздо больше годился в вожди, чем его давний предшественник-дочереубийца, поскольку Аристомен предположительно принадлежал к Эпитидам, ответвлению старинной царской династии (которая брала начало от Кресфонта, так как Эпит был его сыном).

Все указывает на то, что мессенцы тщательно планировали восстание. Они заручились союзничеством аргивян, а также, судя по всему, позаботились договориться с прибрежными городами, еще не взятыми Спартой под свою власть, что те окажут поддержку восстанию или по крайней мере придержатся нейтралитета. То, что мятеж был основательно подготовленным, а не спонтанным, подтверждает и тот факт, что он застал спартанцев совершенно врасплох, и впоследствии именно мессенские бунтовщики в силу лучшей организации одержали первую в той войне победу над спартанцами у местечка Деры. У нас нет представления, где располагались Деры, а поскольку этимология их названия отсылает к небольшой возвышенности вроде бугорка или холмика, очень холмистый рельеф местности предлагает множество вариантов, где могло находиться поле битвы возле этих самых Дер. Нам даже неизвестно, на чьей территории происходила битва — в Мессении или в Лаконике.