Чтение онлайн

Зато доподлинно известен тот топографический факт, что в силу особенностей горного рельефа перевалить через Тайгет со стороны Мессении и попасть в Спарту значительно проще, чем перейти его в обратном направлении. В первом случае за длинным пологим подъемом следует короткий участок крутого склона, к тому же гораздо проще спускаться вниз по склону, чем карабкаться вверх, особенно когда возглавляешь победоносную в недавнем прошлом армию. Таким образом, даже если в Лаконике нам известно местечко Дерес и то, что вскоре после битвы Аристомен пожертвовал часть захваченных трофеев некоему храму в том регионе, нам вовсе не обязательно делать вывод, что битва при Дерах / Дересе происходила в Лаконике, хотя вскоре мессенцы и правда вошли на ее территорию.

Нам неизвестно, как развивались события в оставшуюся часть того года, за исключением одного важного поворота. Согласно традиции, Дельфийский оракул посоветовал спартанцам отправить посла в Афины с просьбой дать командующего для своего войска. Афиняне пришли в некоторое замешательство, поскольку не желали Греции снова получить на свою голову могущественную державу в лице Спарты с захваченной ею Мессенией. С другой стороны, афиняне слишком хорошо понимали, какими карами грозит им ослушание оракула, и придумали отправить к спартанцам хромого сочинителя элегий по имени Тиртей, ибо трудно было сыскать кого-нибудь, кто еще меньше Тиртея подходил бы на роль командующего войском.

Только зря афиняне радовались своей проделке, ибо проницательнейший из прорицателей Дельфийский оракул заранее знал, что дело так и повернется. Не ведали афиняне, что спартанцы не испытывали недостатка в способных военачальниках, кого можно было поставить во главе войска. А в чем они действительно нуждались, так это в стихотворце, который бы вдохновил растерявшую боевитость спартанскую армию, привил спартанским воинам идеалы военной доблести и волю к победе. Что, собственно, Тиртей и сделал. Зато потребуй оракул, чтобы афиняне предоставили Спарте поэта, те, видимо, отправили бы туда военачальника. Так что оракул удачно применил реверсивную (то есть с логикой навыворот) психологию — и все остались довольны: спартанцы получили того, в ком нуждались, а афиняне усвоили, что не стоит шутить с Аполлоном (при храме которого оракул находился в Дельфах).

Этот сюжет выглядит таким надуманным, что большинство историков решительно отметают его как небылицу, однако универсальное признание его достоверности античными источниками [28] заставляет призадуматься. По счастью, на помощь нам приходит географ Страбон: он твердо заявляет, что вся эта байка — ерунда, и приводит отрывки из творчества самого Тиртея, из которых следует, что, вероятнее всего, тот был уроженцем Лаконики, а не Афин:

Эта путаница с происхождением Тиртея существенна не только тем, что в очередной раз изобличает всю невразумительность и ненадежность источников о временах поздней архаической эпохи, но и тем, что показывает, какого мнения о Спарте держались греки в последующие века. Во времена Мессенской войны элегическая поэзия была совершенно новым явлением, — и действительно, по мнению многих, Тиртей вторым среди поэтов освоил этот жанр. Одна мысль, что сама Спарта и коренной спартанец могли находиться в авангарде художественно-интеллектуального течения, настолько не укладывалась в головах последующих поколений греков, что они были готовы уверовать в любую альтернативную выдумку, пускай бы даже совсем нелепую.

Мы не располагаем или почти не располагаем сколько-нибудь достоверными сведениями о военных действиях той кампании. Очевидно, что спартанцы выставили мессенцев за пределы Лаконики, поскольку следующее крупное событие, о котором нам известно, развернулось на территории Мессении близ Стениклара, ее старинной столицы. Это сражение вошло в историю как битва у Могилы кабана: своим названием оно обязано тому, что произошло вблизи памятника, посвященного подвигу легендарного Геракла — победе над эриманфским вепрем. И снова командование Аристомена позволило мессенцам нанести Спарте сокрушительный разгром (и в этом случае настояния афинян, что Тиртей был военачальником, выглядят достаточно правдоподобно).

Правда, Тиртей доказал свою состоятельность кое в чем другом — сочинил цикл пронзительных элегий, призванных поднять национальный дух жестоко разбитых спартанцев и сломить нараставшие среди них пораженческие настроения:

Впоследствии Аристомен посвятил свой щит божеству святилища в Дельфах [31] , и Павсаний уверяет, что «…его сам видел висящим; в виде герба на нем был изображен орел, распустивший крылья по обе стороны до края обода». Еще раньше Аристомен потерял свой щит в бою и приложил огромные усилия, чтобы вернуть его. Суть в том, что щит тяжеловооруженного пешего воина был очень громоздким, и когда воин обращался в бегство, то первым делом избавлялся от него. Аристомен не желал, чтобы его заподозрили в трусости, хотя в те времена воины по всей Греции проявляли меньше щепетильности в вопросах собственной репутации. Так, современный Аристомену поэт Архилох тоже лишился щита, когда бежал с поля проигранной битвы, и без стеснения признавал этот факт:

В Спарте же подобное легкомыслие с некоторых пор стало неприемлемым, и это, несомненно, указывает на перемены в мировоззрении ее граждан. Пускай Архилох был виднейшим поэтом своего времени и упоминался в одном ряду с Гомером, спартанцам он более не представлялся авторитетом. Теперь, когда Тиртей своими пламенными элегиями прививал им понятие военной доблести, разжигал боевой дух («Воины те, что дерзают, смыкаясь плотно рядами, в бой рукопашный вступать»), спартанцам уже не было дела до самопровозглашенных «трусов». И когда Архилох наведался к ним, эфоры велели тут же выдворить его из города [34] . Это было в первый, но далеко не в последний раз, когда власти Спарты узрят в искусстве и творческой интеллигенции угрозу прирожденной воинственности спартанского народа.

Опустим героические подвиги, которые в течение следующего года совершил Аристомен, покрыв себя славой отчаянного храбреца, включая случай, когда его пленили жрицы храма Деметры, а он, чтобы вырваться, пережег связывавшие его веревки (по другой версии, его отпустила верховная жрица по причине своей давней в него влюбленности). Все это байки свойства весьма сомнительного, к тому же они мало что говорят нам о Спарте, которая и есть главный предмет нашего интереса.

Более достопамятное событие случилось при следующем сражении, произошедшем близ местечка под названием Большой Ров (местоположение так и остается неизвестным). Победу в битве одержала Спарта. Как возрадовалось бы сердце Тиртея, случись это благодаря их возрожденной боевой доблести, одолей они противника силой своих дисциплины и стойкости. Увы, ничего такого и в помине не было. Своей победой спартанцы были обязаны тому, что подкупом склонили одного из союзников Мессении предать его союзнический долг.

На этом этапе войны в нее, как обычно и случается, оказались втянуты другие региональные державы, имевшие свой интерес в том или ином исходе противостояния Мессении и Спарты. Аргивяне вовсю поддерживали мессенцев, что побудило коринфян исключительно в пику Аргосу принять сторону Спарты. Одного этого было достаточно, чтобы аркадяне, питавшие застарелую ненависть к Коринфу, немедленно поддержали мессенцев.

Аркадянами предводительствовал благородный муж, истинный аристократ, которого, ну да, так и звали — Аристократом. После тайных переговоров со спартанцами накануне битвы этот благородный, внезапно обогатившийся Аристократ выстроил свое войско у Большого Рва в боевой порядок, как и было уговорено с мессенцами. Когда же спартанцы пошли в наступление, Аристократ вдруг объявил, что его войско занимает неблагоприятные позиции, и очень к месту припомнил, что наблюдаемые им перед битвой знамения пророчили ему разгром, и потому он приказывает своим воинам немедленно отойти назад. Он сам возглавил отступление, причем намеренно повел своих воинов через позиции мессенцев, что смешало и расстроило их ряды. Этим немедленно воспользовались спартанцы, только и ждавшие, когда Аристократ произведет такой маневр. Всей мощью обрушились они на мессенцев, не оставив им ни малейшего шанса восстановить боевые порядки. И вскоре сражение превратилось в бегство: наголову разгромленные мессенцы бежали, понеся тяжелые потери.