Чтение онлайн

В списке указано, что Демарат приходился сыном Аристону. И все бы хорошо, если бы не тот факт, что Аристон женился на матери Демарата вскоре после ее развода с предыдущим супругом. Леотихид же в своем иске утверждал, что на момент брака с Аристоном мать Демарата уже была беременна. Более того, он, Леотихид, готов представить свидетельские показания одной служанки, что либо Демарат не приходился Аристону сыном, либо появился на свет неправдоподобно преждевременно. Вообще-то мать Демарата и сама говорила, что тот родился раньше срока, семимесячным, однако зароненного Леотихидом сомнения оказалось достаточно для спартанцев, чтобы они всерьез восприняли предложение Клеомена вопросить Дельфы о родителе его царя-соправителя.

И снова оракул высказался ясно. Через пифию объявил он, что Демарат никакой не Аристонов сын. После чего того, естественно, попросили с трона, а взамен посадили править Леотихида. Негодующий Демарат покинул Спарту и отправился в Персию искать прибежища у Дария I. Царь царей принял беженца с распростертыми объятиями, щедро наделил его землями и богатыми поместьями. И кроме того, он поставил Демарата своим советником по делам Греции, а особенно по всему, что имело отношение к Спарте и оказалось бесценным для Дария, когда он спустя некоторое время вторгся в Элладу.

Итак, Клеомен развязал себе руки, чтобы снова взяться за Эгину. На сей раз он, к полному своему удовольствию, сумел расквитаться с островитянами. Он бросил главных пособников персов в тюрьму, а потом передал их в руки афинянам. Однако скандал уже заварился. Пытливые умы задались вопросом: зачем Клеомен завернул в Дельфы, когда несолоно хлебавши возвращался из первого похода на Эгину? И кстати припомнили, что афинских Алкмеонидов давно подозревали в подкупе оракула, чтобы заполучить поддержку спартанцев в борьбе против Писистратидов. И значит, Клеомен по дороге из Эгины навестил Дельфы, чтобы поинтересоваться, не прочь ли оракул за взятку дать нужное прорицание. Конечно, не прочь. Тут и двух мнений не возникало.

Как только поползли слухи о мздоимстве оракула, дельфийские власти быстренько убрали подкупленного Клеоменом человека и лишили места жрицу, служившую оракулу в храме Аполлона. А эфоры тем временем крепко призадумались, как поступить с Клеоменом за то, что он под ложным предлогом избавился от своего соправителя. Сам Клеомен не стал дожидаться, когда его официально призовут к ответу, и бежал из Спарты. Все равно ему нечем было оправдываться.

Де-юре он так и оставался царем Спарты из династии Агиадов, а немногословные по натуре спартанцы и вовсе прикусили языки, не желая полоскать свое грязное белье на виду у иноземцев. Так что, когда Клеомен прибыл в Аркадию и начал собирать армию, аркадянам оставалось лишь гадать, что затевают спартанцы, однако союзное соглашение обязывало их выставить требуемое Клеоменом войско. Конечно, им также могло показаться странным, что Клеомен настаивал, чтобы новобранцы принесли самые что ни на есть священные и ужасные клятвы на верность, — правда, на верность именно Клеомену, а не его стране.

Если союзники Спарты пребывали в некотором замешательстве, то в ней самой не находили себе места от тревоги. Спартанцы отправляли к Клеомену посланцев с заверениями, что не собираются давать дальнейший ход обвинениям во взяточничестве Дельфам, что все прощено и забыто, и спрашивали, не соизволит ли Клеомен любезно вернуться на родину и снова занять царский престол. Клеомен поверил и прибыл в Спарту. Вскоре по возвращении его заковали в кандалы, а через довольно короткое время он умер — как поговаривали, покончил с собой.

Видимо, из-за того, что скептически настроенные греки ни на миг не поверили в эту байку, спартанцы нарушили свой извечный кодекс молчания и раскрыли некоторые подробности дела. Царь Клеомен, сообщили они, с самого рождения был слегка не в себе и порой доходило до откровенных сумасбродств, однако встряска из-за связанных с Демаратом событий и их аркадийских последствий окончательно лишила его рассудка. Вскоре после возвращения в Спарту у Клеомена обнаружилась ненормальность — он норовил ткнуть тупым концом своего жезла в лицо всякого, кто попадался ему под руку, что вынудило спартанцев поместить его в заключение ради его же собственной безопасности. Но даже закованный в цепи, Клеомен ухитрился завладеть ножом и…

Как ни странно, греки сочли эту ужасную смерть убедительным доказательством самоубийства. В конце концов, разве не Клеомен уничтожил священную рощу Аргоса? И не он ли подло мухлевал с клятвой в предшествующей битве? Но что самое главное, он посмел подкупить жрицу храма Аполлона, а всем известно, что Аполлон без всякого понимания относился к подобным проделкам. Все же помнят, как однажды этот бог живьем освежевал сатира Марсия, дерзнувшего усомниться в непревзойденности его мастерства игры на лире [76] . Сильно ли наказание Клеомена отличается от кары Марсия?

В классическую эпоху основным музыкальным инструментом служила лира. Профессиональные лиристы получали высокую плату за свое искусство, однако — за пределами Спарты — всякому эллину знатного происхождения полагалось более-менее хорошо владеть игрой на лире. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк

С исчезновением Клеомена царская корона династии Агиадов перешла к личности совсем, совсем иного склада, нежели Клеомен, — к его сводному брату Леониду. Надо полагать, во время этой неоднозначной истории боги все же приглядывали за Грецией. В итоге именно Леониду, а не его безумному сводному братцу Клеомену выпало защищать Фермопилы в тот критический момент, когда Персия угрожала покорить и поработить Грецию.

К концу VI в. до н. э. спартанская армия превратилась в мощную военную машину, и противники Спарты хватались за любую соломинку, чтобы избежать столкновения с ней. Те же, кто вступал с ней в бой, в глубине души ожидали, что потерпят поражение, и это повсеместное чувство со временем развилось в самосбывающееся пророчество. Причиной тому служил сам характер боевых действий, которые применялись греческими гоплитскими армиями.

Гоплиты воевали «щитом встык к округлому щиту», как сформулировал поэт Тиртей. Слово «гоплит» в переводе означает нечто вроде «одетый в доспехи муж», и в соответствии с этим определением гоплит в боевом построении был надежно защищен своей боевой экипировкой. В сражениях гоплитов наибольшие жертвы несла сторона, воины которой первыми дрогнут и обратятся в бегство. Покинувшие строй гоплиты, лишенные защиты справа и слева стоявших воинов, становились легкой добычей противника — в особенности из-за того, что, улепетывая с поля боя, они бросали тяжелые щиты, служившие им главной защитой [77] .

Парадокс состоял в том, что наибольшие шансы выжить выпадали тем, кто первыми покидал строй и бежал с поля боя, поскольку, прежде чем преследовать их, воины неприятеля должны были сломить сопротивление тех, кто еще оставался сражаться. Зато смельчаки, продолжавшие биться, в итоге попадали в плен или погибали. Таким образом, когда становилось ясно, что противник натиском вот-вот прорвет боевой строй, многие бросались наутек.

Естественно, это общее правило не распространялось на спартанцев, которым с раннего детства внушали, что смерть в бою лучше, чем бесчестье бегства. Если спартанец все-таки бежал с поля боя, впоследствии его ожидали всеобщий остракизм и такое злобное осмеяние, что жизнь ему казалась хуже смерти. Поэтому вступавшие в сражение со спартанцами гоплиты заранее знали, что при лобовом столкновении только одно из двух боевых построений прорвется, и это, несомненно, будет их боевое построение.

Такое вполне могло случиться, даже если спартанцам противостояло войско, равное им по выучке и боевому опыту, поскольку воинам противника не хватало спартанской мотивации неукоснительно держать строй и драться до конца. Но таковы были реалии того времени, что спартанцы имели преимущество перед всеми другими греческими воинами в боевой выучке и сноровке, что позволяло им легко побеждать даже противника, вдвое превосходившего их числом.

Так что у воинов любой армии, сражавшихся против спартанцев, вошло в привычку все время поглядывать по сторонам, улучая правильный момент для бегства — не слишком рано, чтобы не выставить себя трусами, но не слишком поздно, чтобы тем самым спасти свою жизнь. Такие мысли фатально отвлекали от битвы тех, кто выходил сражаться против точно отлаженной, вымуштрованной машины убийств, все «винтики» которой были заточены на одно из двух: побеждать или умирать. В итоге вступавшие в бой со спартанцами гоплиты заранее ожидали, что потерпят поражение, — и так в самом деле и случалось, не в последнюю очередь из-за этих их ожиданий.