Чтение онлайн

Итак, спартанцы выступили в военный поход против Тегеи, уверенные в военном мастерстве своей армии и в благоволении своих богов. Они не забыли прихватить упомянутые оракулом веревки, чтобы сразу обмерить поля Тегеи и размежевать их под клеры для будущих поколений спартиатов, а также ножные кандалы и цепи для будущих военнопленных тегейцев, которым предстояло эти поля обрабатывать. Жаль только, что, составляя дерзкие планы, спартанцы, всегда так истово поклонявшиеся своим богам, упустили из виду одну очень немаловажную богиню — Немезиду, ту, кто карает за гордыню и самонадеянность. В реальности они и близко не были так боеспособны, как им казалось, и к тому же слишком верили в свою победу, считая предстоящие боевые действия простой формальностью. Другое дело тегейцы: имея перед глазами пример Мессении, они отлично понимали, что на кону стоят их земли и их свобода. Они дрались со свирепостью диких кошек и без труда одолели опешивших от их напора спартанцев.

Одним теперь могли утешаться разгромленные, обращенные в рабов спартанцы: оракул нисколько не обманул их. Они и правда истаптывали поля Тегеи, которые еще недавно планировали разделить как военный трофей, жаль только, что ногами в кандалах, ими же сюда и принесенных, под суровыми бичами тегейских надсмотрщиков. В конечном счете Спарта все же сумела вызволить своих плененных соотечественников, но их кандалы и цепи тегейцы оставили себе и вывесили у себя в храме Афины Алеи, где Геродот своими глазами видел их несколькими поколениями позже. Что касается дерзких планов Спарты покорить весь Пелопоннес, то сама жизнь безжалостно показала, чего они стоили. Даже один относительно небольшой городишко оказался не по зубам хваленой спартанской армии, что там говорить о завоевании всего полуострова. Тем не менее спартанцы со своей извечной угрюмой упертостью не оставляли попыток военной экспансии. Они опять и опять терпели поражения, пока не додумались вновь обратиться за советом к Дельфийскому оракулу.

На этот раз оракул напустил такого тумана неопределенности, что спартанцы никак не могли уразуметь, что к чему в его прорицании:

Головоломку сумел разгадать спартанец по имени Лих, он был агафоэргом, одним из лидеров корпуса трехсот отборных всадников, кого эфоры привлекали для приведения в жизнь своих указов. Агафоэргов, которые отслужили свой срок в корпусе, обычно отправляли за границу представлять интересы Спарты в роли дипломатов-шпионов. Пока Лих находился в Тегее (между Тегеей и Спартой в то время было перемирие), некая надобность привела его к местному кузнецу, и у них завязался дружеский разговор, из которого спартанец узнал, что кузнец недавно взялся копать у себя на заднем дворе колодец. И вдруг, подумать только, наткнулся на здоровенный гроб, целых семи локтей в длину.

В зависимости от того, какую из античных вариаций меры длины «локоть» употребил в своем рассказе кузнец, найденный им гроб мог иметь длину от 3,0 до 3,7 м. Греки классической эпохи твердо верили, что их предшественники героического века были крупнее, чем они (хотя, если судить по датируемым бронзовым веком скелетам, потомки как раз превосходили предков). И тут в голове у Лиха кусочки мозаики начали вставать по своим местам.

Согласно мифу, у Агамемнона был сын по имени Орест, и в этой части смысл прорицания казался вполне однозначным. А единственная причина, почему пифия, жрица-прорицательница в храме Аполлона в Дельфах, передавая слова оракула, не назвала Ореста по имени, заключалась в том, что она была вынуждена изъясняться одним только ямбическим гекзаметром (шесть стоп ямба в строке), а имя Orestes в этот метр не укладывалось. Теперь Лих сообразил, что означали «два ветра» в прорицании, — их раздувал своими мехами кузнец; а «удар, отраженный ударом» возникал оттого, что он бил молотом по наковальне, когда выковывал несущее бедствия оружие, — именно оружие имел в виду оракул, говоря, что «беда возлежит над бедою». Итак, Лих понял смысл прорицания и не без некоторой тревоги спросил кузнеца, что тот сделал с гробом. Кузнец отвечал, что сначала открыл гроб, желая убедиться, что заключенный в нем скелет действительно соответствует размерам своей деревянной оболочки (так и было), а после снова закопал его. Лих принял это к сведению, но, естественно, ни словом не обмолвился кузнецу о своем открытии.

Где-то через месяц Лих снова пришел в ту кузню, грустный и понурый. Он рассказал кузнецу, что изгнан из родной Спарты, лишен дохода со своего клера и теперь вынужден сам заботиться о пропитании. В прошлый раз он, Лих, был очарован красотой кузнечного дела и осознал, что в этом ремесле и состоит его истинное призвание. А потому он готов более чем щедро заплатить кузнецу, если тот уступит ему свою кузницу и, самое главное, все, что к ней прилагается, всю усадьбу. Не успел довольный кузнец скрыться из виду со своим барышом, как Лих засучил рукава и, схватив мотыгу, устремился на задний двор. Вскоре земные останки Ореста уже ехали в Спарту.

Главное в этой слегка анекдотической истории не вопрос ее правдивости, а то, верили ли в нее спартанцы и, что еще важнее, тегейцы. Богам не так уж редко бывало угодно ставить смертным для победы какие-нибудь странные условия. Взять, например, Троянскую войну: согласно мифу, грекам, чтобы захватить город, боги велели добыть древнюю статую Афины Паллады, а также стрелы Геракла. И потому не так-то трудно оказалось уверовать, что, раз Спарта во исполнение воли богов завладела костями Ореста, Тегея вскоре будет взята. Причем тегейцы верили в это пророчество так же твердо, как и сами спартанцы, ввиду чего первые моральным духом упали, а вторые — воспряли. С того момента тегейцы начали проигрывать в военных столкновениях со спартанцами с той же регулярностью, с какой прежде побеждали.

К счастью для Тегеи, спартанцы крепко усваивали уроки прошлых поражений. Они поняли, что, реши они поглотить ее, им, вероятнее всего, грозит подавиться ею, как бы ни велики были их завоевательные аппетиты. Более того, рассудили спартанцы, раз даже такая относительно небольшая цель, как Тегея, отняла у них столько сил, подчинить себе остальную Аркадию, не говоря уже обо всей Арголиде, им явно будет не по зубам.

По этим причинам Спарта предложила Тегее другой вариант — войти в число основателей политического объединения, которое позже приобретет известность как Пелопоннесский союз. Кое-какие подробности этого союзного договора нам дает Плутарх, косвенно упоминающий их в своих «Моралиях»:

О дальнейшем содержании договора можно догадываться по последующему поведению тегейцев, равно как и по условиям, которые предлагались другим вступавшим в Пелопоннесский союз государствам (например, см. договор с Олинфом — его содержание донес до нас Ксенофонт в «Греческой истории» [58] ). В целом Тегея обязалась поставлять военную силу для участия во всех боевых действиях, которые сочтут нужным вести спартанцы. В ответ Спарта пообещала защищать Тегею, если полис подвергнется нападению какого-либо другого города. Резонно предположить, что Спарта взяла в свои руки и внешнюю политику Тегеи, поскольку с того времени тегейцы не проявляли на внешнеполитическом поприще никакой инициативы.

Следует отметить также, что термин «союз» не вполне передает смысл этого объединения, которое в Античности было известно под названием «Спартанцы и их союзники». Дело в том, что отношения между Спартой и остальными странами носили исключительно двусторонний характер — каждое государство состояло в союзнических отношениях со Спартой, но не с другими членами союза. Собрания союзников созывались по требованию Спарты, причем решения, принятые их голосованием, не имели для нее обязательной силы. Впрочем, у этого «союза» имелось одно более чем притягательное свойство: его члены получали от Спарты гарантию защиты от посягательств любого агрессора. Учитывая, что Аргосу, а временами и Коринфу случалось проявлять необычайную агрессивность, мы можем не сомневаться, что на каждый город, который Спарта военным давлением принуждала вступить в союз, всегда находился какой-либо другой, согласившийся добровольно подписаться на это меньшее из двух зол.

Самой Спарте создание Пелопоннесского союза принесло целый ряд преимуществ. Во-первых, тактическое, поскольку Спарта обеспечила себе немедленное пополнение военной силы за счет союзников. В то время как она обязалась всего лишь оказывать помощь подвергшемуся агрессии союзнику, все союзники имели перед ней обязательство выставлять свой воинский контингент в ее поддержку, даже когда сама она на кого-нибудь нападала, — причем без каких-либо встречных обязательств с ее стороны, то есть даром. Как уже отмечалось, в сражениях это позволяло Спарте объединенными силами союзников сдерживать натиск неприятеля в центре и на левом фланге, тогда как свое собственное войско она неизменно сосредоточивала на правом фланге, чтобы громить левый фланг неприятеля. Стоило прорвать его, как спартанцы совершали маневр и прогрызали вражескую армию.