Чтение онлайн

Можно небезосновательно предположить, что умыкание предназначенной в дар Крезу чаши стало естественным следствием спартанского воспитания — недаром мальчишек приучали проявлять смекалку и расценивать удачное воровство как похвальное деяние. Не исключим и того, что самосцы действительно лихо промышляли пиратством. Однако заметим, что случай с чашей — далеко не последний пример подозрительно неэтичного поведения, которое спартанцы позволяли себе, находясь вдали от глаз эфоров.

Вообще же судьба не доехавшей до адресата чаши волновала спартанцев не в пример меньше, чем судьба Фиреи, маленького городка в нижнем Пелопоннесе, господствовавшего над полосой восточного побережья восточного же когтя полуострова. Спартанцы очень стремились захватить эту полоску побережья вместе с Фиреей, чтобы перекрыть аргивянам доступ к острову Кифера, который ночным кошмаром преследовал Хилона в его думах о безопасности спартанского отечества.

Уверенные в своей новоприобретенной военной мощи, спартанцы дерзко вступили на равнину Фиреи и «пригласили» ее народ влиться в Спартанское государство. Но прежде чем фирейцы приняли предложение, от которого не видели никакой возможности отказаться, аргивяне быстренько собрали армию и ускоренным маршем двинулись противостоять спартанской оккупации. За этим последовал один из, пожалуй, самых диковинных эпизодов в военной истории. Противоборствующие стороны терзались некоторыми сомнениями: аргивян беспокоило, как бы чего не учудили коринфяне; спартанцы не совсем ясно представляли себе, какую часть сил им понадобится отправить в помощь Крезу. Обе армии не желали нести крупных потерь, неизбежных при генеральном сражении. Между двумя лагерями взад-вперед засновали парламентеры, и в результате стороны договорились, что каждая выставит по отряду из 300 отборных воинов в качестве своих представителей. Так что вместо самих армий в бою сойдутся эти две дружины, и проигравшая сторона признает поражение, как если бы армии воевали в полном составе.

Это сражение вошло в историю под названием «Битва 300 чемпионов» и обычно датируется 546 г. до н. э. Аргивяне и спартанцы отвели свои армии подальше от места сражения, дабы их воины, перевозбудившись от вида драки, не вздумали броситься на помощь своим. Условия его отличались суровой простотой. Чемпионы будут сражаться до тех пор, пока одна сторона полностью не перебьет другую. Последний, кто останется в живых, принесет победу своей армии.

И началась жестокая кровавая рубка, которая закончилась только после наступления ночи. На поле боя лежали 597 убитых; среди них было 299 спартанцев, у аргивян же в живых остались двое. Считая себя единственными, кто выжил в сражении, эти двое выбившихся из сил аргивян, пошатываясь, уковыляли с поля боя в лагерь, дабы принести своим весть о победе. Жаль только, что в темноте они не заметили одного раненого спартанца — то ли он просто прикидывался убитым, то ли раны лишили его чувств и со стороны он казался мертвым. Когда этот спартанец по имени Офриад очнулся и увидел, что в одиночестве остался на поле боя, он проделал то, что традиция велела проделывать воинам той стороны, которая одержала победу. Он сорвал доспехи с трупа ближайшего аргивянина и соорудил из них «трофей»: повесил их на ствол дерева вместе с оружием убитого, чтобы все сразу поняли, что их бывший владелец проиграл битву.

Наутро обе армии вернулись на поле сражения чемпионов и между ними разгорелся спор. Аргивяне настаивали, что победу одержали они, раз у них остались в живых двое воинов. Спартанцы надменно возражали, что те бежали с поля сражения, оставив в живых одного спартанца, ввиду чего победа причитается им. Спор перерос в перепалку, перепалка — в обмен тычками и затрещинами, а последние, разумеется, в то самое полномасштабное сражение, которого обе стороны так старались избежать. Зато на этот раз не предвиделось никаких споров относительно того, кто победил, а кто проиграл. Обе стороны понесли тяжелые потери, но спартанцы все-таки разгромили аргивян, что позволило им завладеть Фиреей и восточной частью побережья, а также самим островом Кифера.

Означенный военный инцидент повлек за собой одно культурное последствие весьма причудливого свойства. Вот что сообщает Геродот:

Под занавес приведу ремарку, которая показывает, как укоренялась воинская культура Спарты. Единственный выживший в битве 300 чемпионов спартанец Офриад стыдился, что остался жив, когда его боевые товарищи с доблестью погибли на поле боя. Позже он вернулся в Фирею, где они пали смертью храбрых, и там наложил на себя руки.

Почти весь жизненный путь и правление спартанского царя Клеомена I представляют собой сплошную цепь причуд и странностей, порой доходящих до откровенной экстравагантности. Это относится и к обстоятельствам его зачатия и рождения.

Отцом Клеомена I был Анаксандрид II (560–520 гг. до н. э.), весьма успешно правивший царь из Агиадов. До сих пор мы не вдавались в сложные жизненные перипетии династий спартанских царей и их битв вокруг престолонаследия; если помните, мы лишь ограничились замечанием, что, как только летописи стали более подробными, усложнились и хронологические списки царей, правивших в раннюю эпоху на основе престолонаследия от отца к сыну. Хороший пример тому — царь Анаксандрид и его преемники.

Спарта, надо сказать, вполне спокойно относилась к родственным бракам, дозволялись даже союзы между неполнородными единоутробными братьями-сестрами (у кого одна мать, но разные отцы) [65] . Учитывая это, никого не удивило, что Анаксандрид выбрал себе в жены собственную племянницу. Зато немалую тревогу в городе вызывала его неспособность зачать потомство с дочерью своей сестры.

Отметим, что по крайней мере со времен Хилона эфоры имели полномочия призывать царей к суду, и в данном случае они так и поступили. Они пригласили царя Анаксандрида пред свои очи и велели немедленно развестись с бесплодной супругой. Эфоры уже и замену ей приготовили, — согласно некоторым сведениям, в новые жены царю они прочили внучку самого Хилона. Впрочем, этому тоже удивляться не стоит, поскольку спартанские женщины — или, во всяком случае, их семьи — были воинствующими последователями гипергамии. Иными словами, дочери старались заполучить себе мужа как можно более высокопоставленного или могущественного, а поскольку спартанские женщины имели право наследовать и действительно наследовали собственность, весомая часть активов Спарты начала постепенно сосредоточиваться в руках относительно малочисленной группы женщин.

И потому вполне логично, что семейство Хилона поспешило воспользоваться его могуществом и авторитетностью на эфорском поприще, чтобы устроить выгодное замужество. Тем более что бесплодие действующей супруги Анаксандрида открывало им такую возможность [66] .

Но тут возникла загвоздка: Анаксандрид любил свою супругу-племянницу и ни в какую не желал с ней разводиться. Он заявил эфорам, что его жена не сделала ничего плохого, и пригрозил устроить им форменный кризис власти, наперекор их воле оставаясь женатым на ней. Судорожные поиски решения увенчались скоропалительным компромиссом. Если Анаксандрид так настаивает на сохранении брака с племянницей, эфоры, так и быть, согласятся, но только при условии, что Анаксандрид заключит второй, бигамный брак — станет двоеженцем. И что второй его супругой должна стать выбранная ими невеста из семейства Хилона.

Эфоры в первую очередь пеклись о том, чтобы династия Агиадов продолжилась, и в этом вполне преуспели. Едва только Анаксандрид зачал ребенка со второй супругой, как первая тоже забеременела. И эта внезапная волна плодовитости посеяла глубокие подозрения в семействе и во всей партии Хилона. Первая жена Анаксандрида просто-напросто прикидывается, что понесла, зашушукались они, лишь бы обесценить второй брак царя. С того дня бедная женщина день и ночь находилась под бдительным присмотром, и даже рожать ей пришлось в присутствии наблюдателя, желавшего убедиться, что новорожденный выйдет именно из ее чрева. Новорожденный не подкачал и после всесторонне взыскательного осмотра эфорами получил имя Дорией. Словно желая доказать, что то первое зачатие не было исключением и она никакая не бесплодная, сразу после Дориея племянница Анаксандрида родила еще двоих младенцев подряд, вполне жизнеспособных и названных Леонидом и Клеомбротом.