Чтение онлайн

– Но здесь же все про любовь, – говорит она со слабенькой улыбкой и такой надеждой, на которую способен только в двадцать с небольшим, – как в твоих книгах.

– Может быть, – уклончиво отвечаю я. Поднимаюсь на локоть и смотрю на нее, – я сама даже не знаю, почему вдруг стала писать о любви. Я никогда не страдала романтикой. – Она ничего не говорит, и я позволяю мыслям выбраться наружу. – Мне кажется, обычно, когда говорят об историях любви, думают о чем-то простом: двое людей встречаются, влюбляются, ссорятся, но в конце снова сходятся, так? Но на мой взгляд, здесь куда больше смысла. Это истории о сложностях человеческой натуры, о том, что в каждом из нас есть и хорошее, и плохое, и эти качества сосуществуют в одном человеке, и самый великодушный из твоих знакомых может в отношениях придерживаться невероятно токсичных взглядов, или о том, как можно желать не тому человеку оказаться с кем-то, кто идеально ему подойдет, и рассмотреть все грани их личности. Мне нравится, как это все бьет по живому.

– Ты все это продюсерам сказала? – спрашивает Рикки.

– Не-а, – отвечаю, – я сказала им то, что они хотели услышать.

– Куплю твою книгу, когда вернусь домой, – говорит Рикки. – Я пыталась найти ее в аэропорту, но… – она умолкает.

– Ага, там ты меня не найдешь. На полках неудачников не держат.

– Ты не неудачница, – с упреком говорит она.

Нет, я как раз самая что ни на есть. Всю жизнь была.

– Она выбирает свою карьеру, – говорю я Рикки. – Главная героиня моей первой книги. Выбирает карьеру, а не любовь. Глупо. Никому это не понравилось, и я не знаю, на что я рассчитывала.

Рикки сглатывает.

– У меня вечно не складывается. В любви, – закусываю губу. – Даже когда пишу. Во втором романе я пыталась все исправить, но это уже никого не волновало.

– Вы с Маркусом поженитесь, – говорит она, – я вижу это в его взгляде, когда он смотрит на тебя. Ты и есть любовь.

Я ласково ей улыбаюсь.

– Без тебя я тут долго не продержалась бы, – говорю.

– Знаю, – бормочет она в меня, и я смеюсь.

Так мы и засыпаем, переплетенные между собой. Кажется, сестры делают именно так. Я все думаю: я строила из своей жизни величайшую трагедию апатии моего поколения, а обо всех других девочках думала как о недалеких инфлюенсершах, отчаявшихся моделях-неудачницах и актрисах в поисках работы, но вот есть Рикки, она бежит от проблем посерьезнее и как-то ухитряется не оставлять за собой при этом выжженную землю.

Я бы убила, чтобы стать такой же притягательной, как Рикки, и не причинять при этом боль всем, кто меня окружает.

Не знаю точно, во сколько я слышу стук в дверь (из номера убрали все часы, чтобы нам было легче ехать крышей), но на улице еще темно. Звук настолько удивляет меня, что я чуть не грохаюсь с кровати на пол, но Рикки даже не ворочается – видимо, она слишком устала и выгорела, чтобы ее такое беспокоило.

– Если за дверью камера, – вслух обращаюсь к себе, – возможно, мне придется выйти в окно.

Но за дверью оказывается всего лишь Генри. Всего лишь Генри, какой-то маленький и потерянный без обычной свиты из операторов, ассистентов и продюсеров.

– Еще пять минуточек, – бормочет Рикки, переворачиваясь на другой бок.

– Чего тебе? – спрашиваю, приваливаясь к двери.

Генри сглатывает. Его взгляд перемещается на спящую Рикки, потом обратно на меня.

– Мне нужно с тобой поговорить, – говорит он.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

Я высовываю голову в коридор и оглядываюсь. Никого.

– У меня свидание, что ли? – спрашиваю я.

– Нет. Просто накинь что-нибудь. Никто тебя не увидит, – говорит Генри. На нем джинсы, толстовка и пальто. – Если можешь, то побыстрее.

– Ага, – говорю я. – Секунду. На меня не набросится вдруг камера, так ведь?

Генри качает головой.

– Поднимайся на лифте в Cindy’s.

– А в номер я как вернусь?

К моему ужасу, как только мы сюда приехали, нам сообщили, что ни мне, ни Рикки ключ-карты от номера не полагаются. Нам позволено покидать номер только для съемок и с разрешения продюсера.

– Я об этом позабочусь, – говорит он.

Я отворачиваюсь и закрываю дверь. Его требования меня уже раздражают.

– Нам нужно вставать? – спрашивает Рикки, пока я вытаскиваю из сумки свитер. Одежда на все случаи, на любую погоду, две сумки на человека – так нас проинструктировали.

– Пока нет, – говорю я, – наверное, я им зачем-то нужна, – морщусь от своей лжи.

– Я тебе даже не завидую, – зевает Рикки и почти сразу снова засыпает.

Я выхожу из номера и иду к лифту. Чувствую себя почти голой, потому что на мне только моя одежда – никаких микрофонов, никаких камер, только я одна. Нажимаю кнопку «Вверх».

На крыше мне приходится идти через внешний бар к самому краю, где меня ждет Генри. Он стоит ко мне спиной, силуэт на фоне панорамы ночного Чикаго: сплошь мерцающие огни и вода, которой нет конца. Я подхожу ближе, встаю рядом с ним и прислоняюсь к стеклянной стенке. Он на меня не смотрит.

– Сложно было по-настоящему насладиться видом, когда вокруг было столько камер, – говорю я.

Городские огни сияют все так же ярко, озерная гладь покоится в ночной тишине. Откуда-то издалека доносится рев сирены «Скорой помощи». Где-то еще проносится поезд. Я вспоминаю, каково это – каждую ночь засыпать под колыбельную города.

Генри посмеивается. Его рука касается моей, и звук расходится по мне вибрацией от места нашего соприкосновения.

– А что, можно чем-то вообще наслаждаться, когда они рядом?

Я не отвечаю, он тоже молчит. Мы просто стоим рядом.

– Что мы здесь делаем? – спрашиваю я наконец.

Генри все смотрит на озеро.

– В те две минуты, что вас сегодня оставили одних в джакузи, у вас с Маркусом был секс?

Я немного медлю, прежде чем ответить.

– Совсем немножко.

Он смотрит на меня, и наши глаза встречаются. Я начинаю смеяться, вскоре он ко мне присоединяется. Мы стоим вдвоем на краю мира, посреди ночи в Чикаго, и смеемся. Двое неудачников, легко узнающих друг друга.

– Жак, тебя за это сожрут, – говорит он все еще радостно, когда наше веселье утихает.

– Как же. Не подождала с сексом до одобренных продюсерами ночевок. Да у нас, считай, и не было ничего!

– Ты же понимаешь, что они продолжили снимать, даже когда оставили вас одних?

(Точнее говоря, они снимали только приоткрытую дверь. Ни Маркуса, ни меня видно не было, но можно было расслышать плеск воды и шепот – любезно снабженный субтитрами. Но этого намека было достаточно.)

– Черт, – говорю я, опуская голову. – Знаешь, наверное, в глубине души понимала, но гормоны разыгрались…

– Да, – отвечает Генри, больше не скрывая усмешки, – знаю.

Я закусываю губу, замечая, как быстро мы с ним снова стали на короткой ноге. Есть что-то почти неприятное в том, насколько легко он возвращается ко мне. В том, что я хочу видеть его рядом.