Чтение онлайн

Он глубоко вздыхает.

– Я всеми силами постараюсь вытащить тебя отсюда, не навредив тебе еще больше.

Я приваливаюсь к стене, закрываю глаза и позволяю его словам впитаться. Больше мы ничего не говорим.

У нас была возможность, но теперь ее нет.

Была возможность, но мы ее упустили.

Трейлер «Единственной под солнцем»

Рикки, в бикини, пьет из кокоса: Скоро будет жарко!

[В лучших традициях характерного для шоу китча начинает играть какая-то банальная мелодия из семидесятых. Выбывшие участники и участницы «Единственной» встречаются и пьют вместе. Энди знакомится с Джоном Майклом Рестоном, чудаковатого вида мужчиной, ставшим обладателем восьмого места из сезона Шейлин.]

Энди: Что-то в Джоне Майкле меня очень привлекает.

[Кэт Батлер из сезона Амара выходит на пляж.]

Кэт, улыбаясь: Сучка вернулась!

Голос за кадром: Будет еще безумнее, чем обычно!

[Кадры Рикки в компании трех разных мужчин: с одним она под водопадом, с другим на пляжном пикнике, с третьим – в постели на пляже. Наконец, кадры, на которых она плачет в знаменитом баре «Под солнцем».]

Рикки, всхлипывая: Я правда думаю, что люблю его.

Аалия: Не в обиду ей будет сказано, но эта девочка влюбляется в каждого встречного.

Джон Майкл: Ради нее я на все готов.

[Энди всхлипывает.]

[Хенрик из сезона Шейлин идет напролом через пляж и вызывающе приближается к участнику за кадром.]

Хенрик: Хочешь, пойдем выйдем, а, брат?

Голос за кадром: Не упустите ни секунды драмы в восьмом сезоне «Единственной под солнцем», премьера во вторник, сразу после финала «Единственной».

Каролина

19

Десять лет под воздействием[37]

Дом.

Как много в этом слове.

Дом – это место, которое я вечно покидала. Которого избегала. Это забавные анекдоты холодными нью-йоркскими вечерами про инсценировки Гражданской войны (хотя я не знаю никого, кто был бы свидетелем хотя бы одной) и про жутких реднеков (на самом деле это просто мальчишки в камуфляже, плюющиеся табаком). Но теперь дом – это и правда дом, он определяет мою личность.

Дом оказался тем местом, куда я вернулась.

Мой родной город дальше всего от Лос-Анджелеса по сравнению с городами других девочек, поэтому там мы снимаем в первую очередь.

Когда я узнала, насколько мало времени в действительности проведу с близкими на этом свидании, я была разочарована, но не удивлена. Мы с Прией летим в Шарлотт, едем три часа до Чарлстона и заселяемся на ночь в отель. Я встречаюсь с Маркусом, несколько часов провожу в кругу семьи, а потом мы возвращаемся в Шарлотт. В мой фермерский домик с двумя спальнями на окраине Чарлстона мы так и не наведываемся. Вместо этого меня ждет подставной дом в Фолли-Бич, снятый продюсерами.

Я скучаю по родным. По маме, удивительно оптимистичной, но при этом прямолинейной; по папе, спокойному и строгому; по брату, который всегда готов пошутить или выпить; даже по его невесте, Эйлин – она куда дружелюбнее меня, но ведет себя тихо и уверенно улыбается. Я не разговаривала с ними с момента, как уехала на съемки. Они восприняли это как очередную мою причуду – я всегда была авантюрной белой вороной в семье коренных южан. Вечно вытворяла что-нибудь странное и неожиданное. Но я все равно с трудом понимаю, как моя семья, мои люди, могут существовать в том же мире, где обитают Маркус и Генри. Не знаю, как буря внутри меня соотносится с настоящими людьми, которые знают меня как я есть.

В день свидания в родном городе на мне джинсы и укороченный топик, и в окружении привычного говора и летних платьев я почти чувствую себя в своей тарелке.

Мне сказали, что я встречаюсь с Маркусом на пляже. Мы погуляем и поедим в ресторане – очевидно, это подлинное отражение моей жизни. Я однажды упомянула при Генри, что мне нравится гулять по пляжу и ужинать в одиночестве, потому что так, один на один с собой, нахожу некоторое умиротворение. Очевидно, он и это решил мне опошлить.

Мы идем к площадке, Прия на ходу смотрит что-то в телефоне.

– Можешь сделать с Маркусом обнипрыг, когда придем на место?

Я оборачиваюсь на нее:

– Это что еще за неведомая сила?

Прия тяжко вздыхает, как будто смертельно устала, и наконец смотрит на меня. Брендан шагает рядом с нами: он здесь, чтобы снять открывающие кадры эпизода. Его неестественно-гладкое лицо сияет под ярким солнцем Каролины. Мы идем по улочке к пляжу, мимо припаркованных на лужайках у домов автомобилей.

– Да ладно тебе, Жак, ты наверняка это видела! – жизнерадостно говорит Брендан. – Это прыжок с разбегом в объятия. Ты бежишь навстречу Маркусу, он поднимает тебя, ты обхватываешь его ногами? Обнипрыг! Очень здорово смотрится на камеру.

– Нет, – говорю я, – не думаю.

Прия снова вздыхает. Лицо Брендана делается пустым.

Я стою одна на пляже, и когда Маркус меня видит, он улыбается так лучезарно, что я почти забываю, насколько отравлены наши отношения, как будто бы это был просто сон. Это к лучшему, потому что иначе мне не хватило бы сил ни улыбнуться в ответ, ни ответить на его поцелуй, когда он заключает меня в объятия под шум накатывающих на берег волн. Впрочем, никаких «обнипрыгов» не происходит.

– Жак, – говорит он, – Жак, Жак, Жак, Жак, – будто это мантра, будто он поверить не может, что ему предоставлена радость называть меня по имени.

Удивительно, насколько мне от этого больно.

Выдаю ему подготовленную речь – про пляж, про город («Такой же красивый, как ты», – говорит он. Господи, как же я устала от этой фразочки!). Мы беремся за руки и гуляем. Я чувствую границу между мной настоящей и мной с «Единственной», идущей по пляжу, что-то говорящей и послушно играющей свою роль. Чувствую границу между мужчиной, который держит меня за руку, и тем, который ненавязчиво угрожал меня уничтожить в горах Мексики.

В ресторане я потягиваю пиво и игнорирую свой гамбургер.