Чтение онлайн

— Опять нашкодил, — на что Платов никак не реагировал, а побежал домой. Увидев висящий во дворе рукомойник, он долго мылил свои руки, пока не закончилась вода. Хорошо, что отчима, Гиорги, дома не оказалось, иначе бы снова отодрал ни за что. Сестра Софико, страшная ябеда, только его увидела, тут же сообщила матери, что он пришёл домой. Мать, перебирая бобы в миске, отрешенно сказала:

— Подвяжи виноград, Гиорги наказал.

Она всегда, разговаривая с Платовым об отчиме, называя его не иначе, как Гиорги и никогда – отцом. Его родной отец, Платон Привалов, остался в Перми, но, насколько Платов помнил, всегда его любил, в отличие от матери. Помня имя отца, в школе он назвал себя Платовым, за что дома получил от обозлённого Гиорги ремня. Эта фамилия так и прижилась на улице, в отличие от фамилии матери, которую он носил официально.

Платов поплёлся на длинный виноградник, спускающийся чуть ли не до берегов Мтквари, где теснились ряды разросшегося винограда. Его всегда заставляли работать на винограднике и эта работа, вдали от всех, настраивала Платова на раздумья, в которых он запоминал, каждый обидный жест или слово в отношении себя, чтобы потом, когда вырастет, последовательно и без эмоций отомстить обидчикам. Эмоции непозволительны, для людей с железным характером, которым обладали разведчики, а Платов всегда считал себя одним из них. Рассматривая на экране старого полотнища кадры из фильмов о разведчиках, Платов не слышал треск плёнки на передвижке, а запоминал каждое слово, сказано бесстрашными героями, изучая их стиль поведения. Тень, упавшая на него, заставила обернуться, и он увидел отчима, немного навеселе.

— Сосед Мамука сказал, что ты бегал на берег Мтквари, — произнес грозным голосом Гиорги и спросил: — Ты ничего не видел?

Платов поднял голову и упёрся взглядом в Гиорги, который, не выдержав, дал подзатыльник:

— Я с тобой разговариваю.

Платов опустил голову вниз и пробормотал:

— Я ничего не знаю…

— Марико Кураури упала на берегу и разбилась, — произнёс Гиорги и задумчиво добавил: — Если что знаешь – скажи.

Может быть, экзекуция могла иметь продолжение, но внимание Гиорги привлекли двое мужчин в милицейской форме, синих галифе и хромовых сапогах. Сапоги милиционеров покрывал слой пыли, видимо, они приехали издалека. Один из них, не спрашивая, шагал к ним, что не понравилось отчиму, который собирался одёрнуть незнакомца, но тот его опередил:

— Значит, не знаешь, — приседая перед Платовым, спросил он, словно слышал предыдущие слова. Он заглянул мальчику в глаза и произнёс: — А девочка погибла…

— Я забираю его, — сообщил он, сунув в руки Гиорги какой-то документ. Видимо, документ произвёл впечатление на Гиорги, так как он вытянулся, словно в строю, и только спросил: — Он вернётся?

— Нет! — отрезал милиционер, а Гиорги обрадовался – он давно хотел сплавить пасынка в чужие руки. Платов не очень огорчился, так как не считал деревню Метехи раем на земле, особенно со своим отчимом. Платова повели вдоль улицы, а за углом он увидел газик, в который его усадили на заднее сидение, а сами сели по бокам».

Когда Хутин проснулся, то сразу забыл о том, что ему приснилось, так как закричал от перепуга. Он с огромной скоростью падал на величественную спиральную галактику, развернувшуюся внизу. Впрочем, боялся Хутин напрасно, так как его по-прежнему держали Гаагтунгр и Веельзевул. Оказалось, что не падали, а двигались к одному из рукавов на окраине галактики. Хутин не был силён в астрономии, но полагал, что это родная галактика Млечный путь, а они держат путь в солнечную систему. Когда они приблизились к планете, то Хутин сразу её узнал и обрадовался – чтобы его съесть, нет нужды возвращаться на Землю.

Хутин отчетливо видел Черное и Каспийское море, а они опускались посередине, в долину между грядами гор, где виляла река Мтквари. Грузия вызывала в памяти Хутина не самые лучшие ассоциации, и он предпочёл бы приземлиться в другом месте, но его лишили права выбора, так же, как и свободы. Оставалось узнать, что от него хотят.

Они приземлились недалеко от здания облупившейся церкви. Хутин вздохнул полной грудью воздух Земли, и он показался ему таким необычно резким и густо пахнущим, что голова пошла кругом. Гаагтунгр натянул на себя суконную гимнастёрку с иголочки, и тёмно-синие бриджи, заправленные в хромовые сапоги. Приглядевшись, Хутин определил, что Гаагтунгр одет в довоенную форму капитана НКВД, а его рога прикрывала синяя фуражка с красным околышем. Веельзевул, как подчинённый, натянул на себя форму лейтенанта НКВД. Хутина никто не переодевал и он так и остался в просторной одежде властелина Тартии.

Они блуждали несколько минут, пока не остановились возле одного дома, где какой-то грузин отчитывал какого-то мальчика. Гаагтунгр слушал пару минут их разговор, а потом присел перед мальчиком и спросил:

— Значит, не знаешь?

Мальчик отрицательно замахал головой, а Гаагтунгр шарил в его голове, но мальчик, видимо от страха, закрылся, и демон не смог ничего прочитать в его памяти.

— А девочка погибла… — подытожил Гаагтунгр и поднялся.

— Я забираю его, — сообщил он грузину, сунув ему под нос какой-то документ. Грузин документ не смотрел, а форма Гаагтунгр и Веельзевула его пугала, поэтому он только спросил: — Он вернётся?

— Нет! — отрезал Гаагтунгр, а грузин, отчего-то, обрадовался. Хутин, как лицо постороннее, не стал его расспрашивать о том, что его не касалось. Гаагтунгр и Веельзевул взяли мальчика за руки, и повели его к церкви, туда, где они приземлились. Хутин шёл в стороне, не понимая, зачем этим демонам мальчик, а, тем более, он сам. По дороге, как ни странно, им никто не встретился, словно деревня вымерла.

Вероятно, людей пугала форма Гаагтунгра и Веельзевула. Бросив взгляд на Веельзевула, Хутин заметил, что его лица приобрело черты черепа, оставив красными только уши, а у Гаагтунгра один рог вылез из-под фуражки, и показались клыки. У мальчика побелело лицо, как извёстка, и Хутин подумал, что он скоро вырубится.

— Сторожи его здесь, — сказал Гаагтунгр, и Хутин остался с мальчиком, а демоны отправились в церковь. «Странно, — подумал Хутин, — демоны не могут находиться в церкви». Вероятно, его познания в вере оказались ложными, так как Гаагтунгр, вместе с Веельзевулом, скрылись за дверью богоугодного заведения.

— Как тебя звать, мальчик? — спросил Хутин, когда его конвоиры скрылись в дверях церкви, и ребенок робко ответил: — Вовка.

— Мы с тобой тёзки, Вовка, — приободрил его Хутин, но, глянув на старые и драные штаны, понял, что опоздал – Вовка уже обоссался.

— У тебя есть другие брюки? — спросил Хутин, жалея мальчика, но тот отрицательно замахал головой, краснея от стыда. На улице стояла жара, и Хутин подумал, что брюки быстро высохнут. Несмотря на то, что он никогда не отличался сочувствием к другим, Хутин жалел Вовку и принялся расспрашивать его о жизни. Оказалось, что грузин, который отчитывал мальчика, приходится отчимом Вовке, и, несмотря на то, что его мама жива, тёзке приходится несладко.

— О какой девочке тебя спрашивали? — спросил Хутин, но мальчик напрягся и сказал: — Я ничего не знаю.

Хутин не стал настаивать, так как понял, что сейчас перепуганный Вовка ничего не расскажет. К тому же его расспросы не могли продолжаться, так как вместе с Веельзевулом возвратился Гаагтунгр. Его глаза кровоточили, а пасть и грудь начальника алела свежей кровью. Морду Веельзевула покрывали кровавые полосы, и Вовка вторично описался, а потом отрубился. Хутин не знал, что хотели узнать у Вовки, но таким способом, как сейчас, демоны только уморят его до смерти. «Что у них там случилось?» — подумал Хутин, глядя на их морды, пылающие злобой и разодранные кителя. Если бы Хутин пошёл с ними, то знал бы, что в церкви, под руководством регента, пели многоголосье, а в ризнице за маленьким столиком сидел отец Кирилл. Он надел на голову шапку, чтобы не слышать нестройный хор и погрузился в чтение старой книги, писанной на греческом языке, в которой, как он считал, описывается божественная суть рубина. Демоны в форме энкаведистов, появившись в церкви, поразили воображение певцов, которые совсем сбились с такта и регент строго постучал палочкой по пюпитру, требуя, чтобы певцы сосредоточились. Гаагтунгр, не обращая внимания на поющих, понюхал носом воздух и отправился в ризницу. Веельзевул, увидев отца Кирилла, с удовольствием ударил его по башке, отчего последний свалился со стула. Гаагтунгр хотел врезать Веельзевулу, который полез впереди паровоза, но сдержался и плеснул на батюшку из кувшина, стоящего на столе. Когда Кирилл очнулся, Гаагтунгр снял с него шапку, смягчившую удар Веельзевула, схватил его за волосы и спросил: