Чтение онлайн

Остальные известные нам евреи-запорожцы пришли в Сечь уже совершенно взрослыми людьми. Так, казак Шкуринского куреня Семен Чернявский «был закона еврейского в коем у Запорожскую Сечь полковым асаулом Василием Рецетовым вывезен в прошлом в 1765 году, где в Сечи з охотно греко-российскую веру и святое крещение восприняв записался в шкуренский курень в казаки и на верную службу присягу принял» [52] . Этот же асаул Рецетовый [53] привел в Сечь и другого еврея, получившего при крещении имя Степана Заведовского. «Он Степан Заведовский, — написано в аттестате, — родился в турецком городе Хотине в законе еврейском, в котором он жительствовал до 763 году, когда случился он Заведовский в турецком городе Очакове, то бытностию тамо слободской украинской губернии господин абшитованный полковой асаул Василь Рецетовый по выданному ему, Рецетовому, в силу е. и. в. указа Киевской губернии о секретной экспедиции наставлению к вызову в Россию людей иностранных, его, Заведовского, в Россию вызвал и провел в Запорожскую Сечь, где с того еврейского закона в веру кафолическую по желанию его Заведовского выкрещен и в числе протчих казаков войска Запорожского низового в курень Bедмедовский принят» [54] . Встречающаяся в этих двух аттестатах фраза «выведен в Сечь и т. д.» — не должна толкать на мысль о каком-нибудь специальном сманивании, уводе или, тем менее, похищении. Это обычная, встречающаяся в большинстве известных нам аттестатов, формула, свидетельствующая о вполне традиционном порядке.

Причудлив был жизненный путь польского еврея Моисея Горлинского, приведший его в конце-концов в Запорожскую Сечь. «1762 году мая 31-го дня вывезенный из Крымской области из Бахчисарая жид, зовемый Муся Иосифович, показал: родился он в Польской области в г. Барахте от жида Иосифа Горлинского, при коем мало подросши, оставя его, жил в волостном городе Богдане, при жиду тамошнему Якову, четыре года, а после того, отошедши от того жида, пристал до лекаря ханского, при коем с ним в Бахчисарае в найму жил два года, а от лекаря отошедши служил там же в Бахчисараи у резидента прусского генерала, коего по имени прозвания не знает, за толмача по турецкому языку полтора года, с коим ездил в прусский город Бреслав, где с ним быв шесть месяцев, паки обратно с ними в Крым поворотился, и за поворотом зараз из Бахчисарая с бывшим тамо из Сечи запорожцем толмачем Семеновым сего мая 30-го приехал в Сечь с намерением, чтоб крещение здесь принять. И сие показал правидно» [55] .

Жизненная карьера этого пришельца смутила даже редко удивлявшихся сечевиков. Об этом еврее в сечевой канцелярии были уже некоторые сведения еще до его прихода в Запорожье. Дело в том, что приезд в Крым посланника Фридриха Великого, стремившегося втянуть в семилетнюю войну и крымское ханство, и его деятельность там вызвали большой интерес и настороженное внимание русского правительства. Русское правительство, естественно, имело основания опасаться, что вовлечение Крыма в союз с Пруссией, ее недавним военным противником, может иметь нежелательные последствия для России. По сложившейся традиции запорожцы в этом случае выполняли поручение русской разведки в Крыму. Запорожец, посланный для разведки, донес в кош, что прусского посланника не видел, а видел только «при нем бывших служителей, едного пруссака, а другого жида» [56] . Каким способом удалось сманить этого слугу посланника в Сечь, неизвестно; тем более, что не вполне ясно, действительно ли Горлинский был приведен в Сечь толмачем Семеновым, как сказано в цитированном документе, или пришел сюда по собственной инициативе. Во всяком случае приход его вызвал большие подозрения. Он не был оставлен в Сечи, и его казачья карьера таким образом не удалась. Его отправили в Киев. В сопроводительной бумаге на имя киевского генерал-губернатора говорилось, что посылается он к «надлежащему с ним исследованию за сумнительством, может быть, под видом принятия крещения с каким другим умышлением сюда зашел и не имеет ли за собой каких ухищрений» [57] . Отправили его в Киев с осторожностью под крепким караулом, и конвою наказали следить «дабы в пути бежать не мог» [58] . Горлинский был доставлен благополучно в Киев, был окрещен и получил прозвище Семенова [59] .

Не в пример более удачливо сложилась в Запорожье карьера другого еврея, получившего имя Ивана Ковалевского. Он, в отличие от всех остальных, пришел в Сечь уже крещеный. Как сообщают источники, был он «еврейской породы», «христианскую веру принял в польской области в городе Смелой малолетним, оттуда вывезен в местечко Кременчуг, где грамоте славянской изучен, а потом проживал в войске запорожском низовом при войсковой канцелярии и произведен в полковые старшины». Однако Ковалевский, несмотря на свои служебные успехи, не задержался на военном поприще, а пошел по линии духовной. Тридцати четырех лет он женился и был посвящен в священники. Духовная карьера ему удалась: он умер протоиереем [60] . Еврей, ставший на Украине в XVIII в. видным православным церковным деятелем, не был фигурой совершенно необычного порядка. Можно вспомнить о таких представителях украинского духовенства того времени, как архимандрит Владимир Крыжановский, игумен Иннокентий, Яков Маркович и др., бывших, как известно, по происхождению евреями [61] .

Духовная «карьера» выпала на долю и другого еврея — запорожца, Ивана Перехриста. Он уволился из казаков, чтобы поступить в услужение к священнику Покровской церкви (в Сечи) Павлу Марковичу. Когда последний выехал из Сечи, чтобы занять должность наместника Киево-Межигорского монастыря, Иван Перехрист отправился вместе с ним. Дальнейшая его судьба неясна. Он был потом (в 1742 г.) привлечен к следствию по делу об убийстве в монастыре шляхтича Д. Лясковского [62] .

Более нормально прошли свой жизненный путь остальные известные нам евреи-казаки. В аттестатах Заведовского и обоих Василиев Перехристов говорится, что каждый из них «по засвидетельствованию и представлению куринного атамана и других старых товарищей…. в государственных службах и войсковых посылках, случающихся партиях по наряду с того куреня находился и все куринные надобности и службу выполнял верно, радетельно и т. д.» [63]

Чернявский, по словам аттестата, не только ревностно выполнял обычную службу, но несколько раз исполнял и специальные поручения войска запорожского; так, он провел в Москве более полутора лет вместе с запорожскою делегациею в комиссии по составлению Нового уложения [64] , затем участвовал в войне с Турцией и «в том войска числе будучи и по разным крымским степам даже до Очакова доезжал». Потом он был отправлен в почетную командировку в Петербург (препроводить ко двору пленных турок) [65] .

Все они, однако, в Сечи не задержались. Кончается их биография одинаково: они отправляются с аттестатами и рекомендациями, полученными в Сечи, в левобережную Украину, чтобы там записаться в купцы. Заведовский и Чернявский обосновываются в Ахтырке, один Василь Перехрист в Ромнах, а второй Василь Перехрист получает рекомендацию, адресованную вообще к малороссийскому начальству [66] . Не следует думать, что запорожский казак, обменивающий «вольную жизнь» в Сечи на мирную торговую деятельность, — редкое явление и что в приведенных случаях сказалась «еврейская кровь». Украинское купечество Левобережья состояло, вообще, в некоторой части из выходцев из Запорожья. Но, конечно, для еврея, которому тогда, в силу существовавшего законодательства, торговый промысел да и просто легальное жительство не были доступны, возможность стать там купцом имела особое значение. Можно предполагать, что и живя в Сечи они занимались торговлей. Во всяком случае, о Василе Перехристе нам точно известно, что он был связан какими-то денежными делами с крупнейшим купцом в Сечи, с самим кошевым атаманом Петром Калнышевским [67] .

Никаких биографических данных у нас нет о последнем известном нам еврее-запорожце, крестном последнего кошевого сечи, Калнышевского — Якове Крыжановском [68] .

Если эти евреи-казаки уходят из Сечи ради купеческого промысла, то поворот торговой политики Запорожья приводит в Сечь уже подлинных, не замаскированных — ни под «турчина», ни в платье казака — евреев-купцов из Польши.

Торговая политика Запорожской сечи последних десятилетий ее существования представляет большой интерес. Именно здесь, в области торгово-политических интересов, завязывается тот клубок неразрешимых внутренних и внешних противоречий и столкновений, который определяет исторические судьбы Запорожья и предопределяет его политическую гибель.

Русское купечество в то время наступает на украинские рынки, прорываясь дальше к югу, к незамерзающим портам Черного моря. Запорожская сечь, лежавшая на пути этого наступления, представляла собой наиболее выдвинутый на юг форпост, защищавший степные границы Российской Украины, и в то же время стратегически ценный плацдарм для дальнейших наступлений. Вместе с тем русское и украинское купечество широко использовали налаженные запорожцами торговые связи с Крымом и турецкими портами побережья. Они не оспаривали пока гегемонию Запорожья на этих еще трудных и опасных торговых путях. Запорожье получило ряд важных льгот и привилегий торгового и таможенного порядка, которые оно ревниво оберегает от всяких поползновений, как основную «Запорожскую вольность».

Однако при растущих торговых связях с крымско-турецкими портами русскому, а вместе с ним и украинскому купечеству начинает казаться немотивированным привилегированное положение Сечи. Сечь, с ее архаическим политически-бытовым укладом, представляется им основным препятствием для нормального развития торговых отношений на этих важных путях обмена. Российское правительство, чувствовавшее себя уже достаточно прочно в этих местах, ждало только подходящей политико-стратегической ситуации для окончательной фактической инкорпорации Запорожья и ликвидации этого исторического анахронизма. За Сечью перестают ухаживать: ее земли раздаются новым поселенцам, ее торговые и таможенные привилегии урезываются.

Торговля Запорожья с Польшей начинает привлекать особое внимание русского правительства, хотя в эти годы (до конца 60-х годов XVIII в.) торговые обороты Запорожья с Польшей были очень незначительны. В правительственных кругах возникает подозрение: не перевозят ли запорожцы в Польшу товары, которые они получают без пошлины из России. Особый указ сената 1760 г. оговаривал, что товары, идущие через Запорожье только транзитом, подлежат оплате пошлиной [69] .

Из Польши в Запорожье ввозилась главным образом водка, что было запрещено указом 1762 г. [70] Это запрещение очень больно ударило по интересам Запорожья. В наказе депутатам в «комиссии по составлению новых законов» (1767 г.) этому вопросу посвящен особый параграф (5-й): «С привозимого с Польши в Запорожскую Сечь горячего вина немалая пошлина недавно взыскиваться начала, чего прежде никогда не бывало», поэтому они просят «с ввозимого в войско запорожское горячего вина и протчего пошлину снять… яко войско запорожское тем довольствовалось всегда с области польской» [71] .