Чтение онлайн

Довольно скоро, впрочем, в Сечи начинают раскаиваться в быстром расчете с евреями. В Сечь дошли слухи, что евреи «весьма увеличили» размер своих претензий. Поэтому решили привести их к присяге, чего раньше сделано не было. Кош посылает специального нарочного войскового старшину, который должен вытребовать получивших удовлетворение евреев и привести их в Сечь, чтобы они «присягу здесь по своему закону в смертельных шапочках и сорочках учинили». Собрать этих евреев оказывается, однако, делом весьма нелегким. Посланный в Джурин войсковой старшина в рапорте жаловался: Хаим куда-то исчез из Джурина, другие евреи тоже увиливают от присяги под разными предлогами. И все это делается при явном попустительстве губернатора. Губернатор счел своим долгом в специальном письме разъяснить, что Хаим «poszedl z wolami na jarmarek do Lenesky» («пошел с волами на ярмарку в Ленески»), что он вернется недели через четыре и тогда приедет для принятия присяги. Евреи дают также расписку (на еврейском и украинском языке) в том, что обязуются — в обеспечение дела — представить в войсковую канцелярию все те вещи, которые уже успели получить.

Теперь, подписав такое обязательство, они уже, конечно, не могли (и это было бы не в их интересах) уклоняться от явки в Сечь. В Сечи они собираются в сентябре 1773 г., и Калнышевский особым письмом просит также явиться Майорку Майорковича. В самой Сечи, однако, джуринские евреи отказываются принять присягу под тем предлогом, что здесь нет «школы» (синагоги). Тогда решают отправить евреев в сопровождении представителей Сечи в ближайший город Саврань, где кстати, как выясняется, наш Майорка является арендатором. Скоро из Саврани и Сечи приходит рапорт, в котором сообщается, что 10 октября 1773 г. присяга была учинена «в смертельных сорочках и шапочках, держа в руках десять приказаний (заповедей) и реестр их представленной» [114] .

Интересно отметить, что значительно больше трудностей возникает в связи с удовлетворением претензий пострадавших при разгроме Джурина шляхтичей, и они остаются, кажется, в значительной степени не удовлетворенными.

Таким образом, создается редкий, очевидно, не повторявшийся прецедент в истории гайдамачины: добровольное возмещение еврейских убытков. Создавшиеся еврейско-запорожские торговые связи открывают как будто бы новую главу в истории еврейского населения в польской Украине. Этому не пришлось получить дальнейшего развития, вследствие наступивших решающих перемен внешне-политического характера.

Все изложенные в этой главе события происходят в самые последние, поистине «роковые» годы истории Запорожья: 1772–1775 гг. Последние документы, относящиеся к еврейской торговле, помечены маем 1775 г., а 4 июня Сечь подвергается знаменитому «атакованию». Войска генерала Текели разгромляют Сечь, арестовывают казачьих вожаков во главе с Калнышевским (который проводит потом, как известно, двадцать лет в одиночном заключении в Соловецком монастыре). Значительная часть казачьих низов, так называемой «серомы», бежит по проторенному уже их предшественниками пути «под турка».

5 августа того же 1775 г. Екатерина II подписывает манифест, который оформляет и дает декларативное объяснение этому давно подготовлявшемуся акту. Торгово-политический повод ликвидации Сечи с предельной отчетливостью формулирован в указанном манифесте: «…торговля с землей порты Оттоманской… не могла бы достигнуть сама по себе того совершенства… если бы вредное скопище запорожских казаков, обративших хищность и грабительство в первое свое ремесло, не было благовременно изъято из тех мест, через которые сия торговля отчасти неминуемо проводить и действовать долженствует» [115] . Некоторые обрывочные и фрагментарные данные свидетельствуют о том, что политическою смертью Запорожья не была еще окончательно ликвидирована еврейская торговля с поселениями, расположенными в пределах бывших «вольностей Запорожских».

Овладевшее громадными пространствами на юге российское правительство лихорадочно старается заселить почти совершенно пустынные степи «Новой России». Оно тратит большие средства на привлечение зарубежных колонистов, поощряя в то же время перевод сюда помещиками крепостных крестьян. Новороссия объявляется также единственной из областей империи до разделов Польши — открытой для жительства евреев (неофициально в 1764 г., официально только в 1769 г.) [116] .

Известно, что в большом колонизационном движении, которое начинается тогда на этих громадных степных просторах, некоторое, в эти годы еще небольшое место, занимают евреи, выходцы из Польской Украины. Делается попытка переселения значительных групп евреев из Балтского кагала и других мест в районы устьев Ингула, Буга и Днепра, т. е. район бывших Запорожских вольностей. Российская администрация весьма охотно пошла навстречу их предложению, и только категорическое требование переселенцев о предоставлении им права беспошлинного ввоза «горячего вина» помешало реализации этой попытки [117] . Все же район ликвидированной Сечи привлекает и при изменившихся условиях евреев-купцов, главным образом, очевидно из числа тех, кто имел здесь налаженные торговые связи. Евреи-купцы из прилегающих районов, являвшиеся в последние годы политической жизни Сечи главными импортерами «горячего вина», пытаются и сейчас сохранить свои позиции. Так, мы узнаем из донесения славянской провинциальной канцелярии (от 12 июня 1777 г.), что «евреи, записавшиеся в Новороссийскую губернию, из разных мест поприезжали в Покровск (б. Сечь Запорожская) и привезли туда 50 бочек вывезенного горячего вина, за которое нигде пошлины не уплатили» [118] . Из ряда документов, опубликованных Ивановым, мы видим, как расширяется ввоз евреями водки в пределы Новороссийской губернии, охватывая как пределы бывших Запорожских вольностей, так и район Екатеринославщины и Таврии [119] .

Очевидно, в эти годы еще сохраняется надежда, что поселение, остающееся на месте Сечи Запорожской, переименованное в г. Покровск, сохранит некоторое торговое значение, и мы встречаем попытку 20 семейств евреев «от разных мест Польской области» получить разрешение «иметь жительство в Покровском в пустых дворах, с которых казаки посходили» (прошение от 13 июня 1777). Их просьба была удовлетворена [120] . Через несколько месяцев (23 сентября 1777 г.) Новороссийская губернская канцелярия постановляет принять на попечение в Покровск еще 5 семейств [121] . Еврейская торговля с Сечью переживает, таким образом, самостоятельность Запорожья, выигрывая, как будто бы, даже на разгроме, получив безвозмездно опустевшие после «атакования» дома. Может быть, впрочем, эти прошения свидетельствуют о другом: о желании легализировать свое пребывание в Сечи при новой политической обстановке со стороны тех, кто уже и раньше нашел здесь себе приют.

Нужно напомнить, что Покровское очень скоро теряет всякое торговое значение. Уже в 1778 г. оно из города переименовывается в местечко, в 1784 г. — в слободу, а скоро обращается просто в село [122] , подаренное потом царицей кн. Вяземскому при 200000 дес. земли [123] .

Перед еврейским купечеством с колонизацией южной Украины, однако, открывается новая и обширная арена деятельности, в сравнении с которой описанная нами в предыдущем изложении торговля с Сечью представляется только мелким, хоть и очень любопытным эпизодом [124] .

Переводы цитат из хроники Натана Ганновера в основном принадлежат Боровому.

В семнадцатом столетии, в пинкасе — книге еврейской общины в Кракове — неизвестной рукой была сделана такая запись: «Сразу же после смерти благочестивого короля Владислава в Рутении тысячи и десятки тысяч злодеев, а среди них — казаков греческого исповедания и иных людей той же веры пошли и совершили множество убийств в святых общинах Немирова, Тульчина и Махновки и в иных святых общинах, собравшихся, чтобы спасти свои жизни от греческого меча; и в указанных Немирове и Тульчине пали и мудрецы, и люди дела, и женщины, а малые дети бросаемы были живыми в колодцы. Со времени разрушения Храма не было совершено столь жестоких убийств для святости Имени (подчеркнуто мной. — ЙР.)» [1] .

Все еврейское общество быстро осознало масштабы этой трагедии. Беженцы из мест, охваченных погромами, прежде всего оказывались в еврейских общинах собственно Польши [2] , а в общинах Великопольши составлялись специальные молитвы в память мучеников, убитых на Украине [3] . Пережившие катастрофу добирались и до западноевропейских общин, и в Амстердаме и Венеции публиковались описания трагедии польского еврейства. И ашкеназская и сефардская общины выразили готовность оказать помощь [4] . Абрахам бен Шмуэль Ашкенази с благодарностью писал о щедрости еврейской общины Константинополя: «Все как один были щедры и внимательны […] и брали их в свои дома и кормили их долгое время». И далее: «И в Германии заботились о бедных обездоленных» [5] .

В первом абзаце своей книги Натан Нота Ганновер подчеркивал: «Куда бы ни обращали свои стопы избежавшие меча, в Моравию ли, в Австрию, в Богемию, в Германию или в Италию — везде к ним относились по-доброму и давали им еду и питье, и кров и одежду, каждому по значению его, и другие вещи предоставляли им. Особенно в Германии делали им больше, чем могли» [6] .

Еврейские советы Польши и Литвы выработали специальные правила оказания помощи тем, кто выжил. Было также решено установить траур во всех еврейских общинах Речи Посполитой и вести скромный образ жизни. Двадцатый день месяца сивана, дня резни в Немирове, был объявлен днем поста, молитвы и памяти жертв [7] . Рабби Шабтай Шефтель Горовиц выразил чувства своего поколения в написанной им поминальной молитве: «…ибо известно, что третье разрушение Храма, случившееся в наши дни, в год ТаХ (1648/49), действительно подобно первому и второму разрушениям» [8] .