Чтение онлайн

Цыгане в таких текстах иногда вообще не появляются или появляются лишь на втором плане. Но два наблюдения делают их особенно интересными. Им приписывается хорошо функционирующая, пересекающая любые границы сетевая связь между собой, некая внутренняя организация, вторгнуться в которую очень сложно. Еще Джордж Генри Борроу (1803–1881), самозваный английский «друг цыган», в XIX в. в путевых заметках об Испании кичится тем, что его якобы приняли в цыганское сообщество. Это сообщество оберегает «тайны», особые способности и знания, оглашение которых обещает сенсацию. В истории своей жизни, содержащей всего несколько эпизодов, Пешон присоединяется к некоему «капитану египтян» [432] , располагающему «отличным отрядом египтян или богемцев» [433] . Его приняли в отряд без обряда инициации и дали ему неприлично-вульгарную кличку Фуретт, звучащую, как женское имя. Банальности, давно известные всем, такие как обстоятельства кочевой жизни, рассказчик выдает за сведения, добытые им под угрозой для жизни.

Преступная и праздная жизнь цыган, согласно описаниям Пешона, течет не беспорядочно, а организована сообразно их профессии. В новых местах пребывания они платят за продовольствие и держатся в тени, «но в соседних общинах они бесчинствуют, совершая кражи и вскрывая замки отмычками» [435] . Уровень их организации и строгая внутренняя иерархия создают впечатление военного формирования, некоего войска, которое, принося горе местному населению, вместе с обозом своих семей передвигается по округе. Они, подобно военным, согласно представлениям рассказчика, располагают «самыми лучшими и самыми надежными картами, на которых обозначены все города и деревни, реки, господские дома и все прочее» [436] . Во время налетов они якобы действуют так, словно ими руководит генеральный штаб, маршируют мелкими подразделениями, затем нападают все одновременно и затем заметают следы. К продаже краденого они подготовлены столь же хорошо, как и к самой краже, ибо у них есть «альманах, в котором указаны все рынки мира» [437] . Все доходы находятся в общей собственности, которая распределяется «капитаном», «исключая то, что они зарабатывают гаданием» [438] . Воспоминания Пешона не упускают ни одного из упреков, обычно высказываемых цыганам, от оплаты фальшивыми деньгами до нечестной торговли лошадьми. От преследования властей они уходят благодаря стратегической изобретательности.

Еще более чем через двести лет Эжен Франсуа Видок (1775–1857), создатель современной французской тайной полиции, в своих воспоминаниях о нахождении у цыган во Фландрии варьирует картину этого «антиобщества» лишь незначительно. Согласно Видоку, они происходят «из местностей по реке Влтаве, где сто пятьдесят тысяч цыган блаженствуют, как евреи в Польше, хотя не могут получить там никакой иной должности, кроме работы палача» [439] . Прежде всего они, как и у Сервантеса, «воры» [440] , и их преступления расписаны во всех красках. Они путешествуют отрядами, и разделяться им разрешено только для того, чтобы лучше получилось преступление. Сельское население они обманывают с помощью знахарства и подмены денег. В своих городских тайных жилищах они ведут нецивилизованную, аморальную жизнь под предводительством некой «герцогини» [441] , «одной из самых отвратительных старых женщин, каких я когда-либо видел» [442] . «Мужчины и женщины, – пишет Видок, – курили и пили, между собой и поверх друг друга, выгибаясь, в отвратительных позах» [443] , а в это время в центре помещения «женщина в ярко-красном тюрбане исполняла дикий танец, вставая в самые неприличные позы» [444] . Виктор Гюго (1802–1885), Эжен Сю (1804–1857), Александр Дюма (1802–1870) и другие подхватят все это при описании парижской бедноты и парижского дна и передадут потомкам.

Поношения, нелицеприятные сравнения, злобный взгляд и черная магия – это те поводы, по которым в некоторых драмах Шекспира (1564–1616) заходит речь о цыганах. Персонажи-цыгане у него не появляются. В комедии «Сон в летнюю ночь» (1600) Леандр обзывает любящую его Гермию сначала «эфиопкой» [445] , а потом «tawny Tartar» [446] . Варианты названия в довольно новом немецком переводе Франка Гюнтера «черная потаскуха» и «цыганская потаскуха» [447] – уступка читабельности; вариантами подлинника, которые явно были типичны для того времени в устах Шекспира, переводчику пришлось пожертвовать: это обозначение потомков Хама как «черных» и укоренившийся в нижненемецком и скандинавских языках термин татеры. Если в «Сне в летнюю ночь» упоминания, связанные с цыганами, напрямую призваны были вызывать отвращение и презрение, то в «Антонии и Клеопатре» (1607) Шекспир демонстрирует изысканную риторически заметную игру обозначениями «gipsy» и «Egyptian». Уже в 1-й сцене речь идет о «gipsys lust» [448] , цыганском загаре египтянки Клеопатры, которая через несколько строк откровенно будет названа «strumpet», то есть шлюха. Антоний затем в 12-й сцене IV акта обыгрывает двойное значение слова, когда бранится: «This foul Egyptian hath betrayed me» [449] , что в немецком переводе нельзя передать как «сраная египтянка» [450] . Клеопатра, эта «this false soul of Egypt» [451] , ведет себя столь алчно и развратно, как, согласно принятым в стране представлениям, ведут себя прибывшие из Египта цыганки. Бен Джонсон (1573–1637) в своей пьесе «Маска цыган» («Masque of the Gypsies»), иронически обыгрывая их характеры, наоборот, называет матерей цыганских принцев «Клеопатрами». «Like a right gypsy» [452] , то есть, как истинные цыганки, они обладали магическими силами, могли испепелять взглядом и владели ремеслом обмана и подтасовки. В трагедии «Отелло» (1622) в 4-й сцене III акта начинается чреватая тяжелыми последствиями интрига, связанная с носовым платком, потерянным Дездемоной. Этот платок, доставшийся Отелло в качестве амулета от одной цыганки и обладавший приворотным действием, он получил давно, когда умирал его отец, в наследство от матери:

Тот факт, что столь героический муж и воин, как Отелло, разделяет архаичный взгляд своей матери на магическое действие платка – а ведь именно женщин в ранний период Нового времени в «Зерцалах брака» предостерегали от покупки подобных амулетов, – указывает на возможную близость между «мавром» и столь же черной «египтянкой», и на их отношение к вере.

В памфлете Самуэля Роуленда (ок. 1573–1630) «Martin Mark-АП. Beadle of Bridewell» (1610), в первой его части, обнаруживается аллегория мошенничества с сатирической географической картой его империи. Во второй части автор рассказывает о правителях этой империи, ее «регентах», начиная с Джека Кейда и заканчивая Коком Лоуреллом, который правит с 1501 по 1533 г. и якобы является создателем 25 правил для бродяг, – и перечисляет целый ряд предполагаемых цыганских королей и королев [454] .

В эту завлекательную генеалогию низов общества нужно включить также автора одноименного романа «Жизнь и приключения Бампфилда Мура Кэрью» (1745). Созданная Кэрью история блудного сына, которому заманчивость плутовской жизни, несмотря на несколько неудачных попыток, не дает вернуться домой, причисляется к бестселлерам XVIII в. в Англии. «Джипси», к которым он бежит, бросив школу, – это, как и в большинстве плутовских романов, бродячие мошенники и нищие без особых этнических признаков.

У них он с юных лет учится приемам и трюкам, которые делают попрошайничество и обман удобным источником дохода. Как и в «Педро де Урдемаласе», успешно срабатывает трюк с кладоискателями, который позволяет присвоить состояние зазнаек и жадюг. У Кэрью цыгане тоже организованы в братство, подчиняются собственным законам и избирают «цыганского короля», которому платят налог. Герой приобретает легендарную славу благодаря хитрому искусству переодевания, помогающему ему в плутовстве и в частом бегстве от властей предержащих. И вот они избирают его, беглого сына буржуазных родителей, в короли («King of the Mendicants») после смерти предводителя всего мира низов Клауса Патча. Хотя Кэрью сбивается с «правильного пути», примкнув к цыганам, однако это решение не развращает его. С него неоднократно требуют штраф за совершенные проступки, но он всегда уходит от преследования, и в конце ему даже удается скоротать остаток дней своих в покое, в том месте, которое он сам себе выбрал.

Как и в немецких приключенческих историях XVIII в., в романах, действие которых происходит на дне английского общества – знаменитым примером является «Молль Флендерс» [455] (1722) Даниэля Дефо (1660–1731), – авторы не отказываются от более или менее длинного эпизода, происходящего среди цыган. В соответствии со своей славой людей, которые заманивают и крадут детей, герои попадают к цыганам в раннем детском возрасте. С Молль Флендерс – ровно тот же случай:

Поскольку далее Молль Флендерс перемещается внутри городского пространства, среди низовых слоев городского населения, к которым цыгане начинают примыкать только в XIX в., она никогда с ними больше не встречается. Герой романа Дефо «Жизнь и пиратские приключения славного капитана Синглтона», Боб Синглтон, в детстве был за 12 шиллингов продан цыганке, которая вскоре заканчивает свою жизнь на виселице. Согласно представлению, будто цыгане сохраняют свое антиобщество, вбирая в свои ряды прочих мошенников и нищих, они в романах и пьесах XVIII в. оказываются неким общим вместилищем всех изгоев, преследуемых и обнищавших, а также всех порочных и злых людей. Всякий, кто освобождается от защиты дома и семьи, полагаясь на себя и оказываясь на улице, попадает в лапы к этим людям, а они повсюду, сидя в укрытии, подкарауливают его. Карьера авантюриста, мошенника или преступника часто начинается с эпизодического пребывания у цыган. Этот повествовательный образец в XIX в. находит свое продолжение в романе ужасов эпохи романтизма. Там тот, кто к ним примыкает, переходит к другому мировому порядку без бога и религии, в которой нет никаких постоянных признаков, кроме групповой лояльности. Все постоянно находится в движении и изменениях. Местопребывание меняется так же просто, как имя или наряд. Даже собственный язык служит средством введения в заблуждение и притворства. Если дворянское сословие и буржуазия выставляют напоказ свои социальные и культурные опознавательные признаки и лелеют эту сословную идентичность, то низшие слои общества, если не ведут себя униженно, как честные бедняки, то, совершая молниеносные метаморфозы, изображаются лишенными идентичности. Принцип перманентной обманчивости, если смотреть с этой точки зрения, не позволяет укорениться в их жизни никакой честности. Согласно английскому пуританизму, именно так должна окончиться жизнь не только плута и преступника, но и вообще всякого человека, если не сосредоточиться на существенном, то есть на подготовке к жизни на том свете. Иначе чем это происходит в обществе дворян и бюргеров, которое позволяет себе перешагивать через социальные границы только в форме контролируемого маскарада, где все они остаются среди своих, принудительный карнавал бедных можно считать выражением их ничтожности. Они, как пишет о цыганах Томас Деккер в 1608 г., «этот народ более разрозненный, нежели евреи, и более ненавистный: бедная одежда, варварские отношения, животное поведение [sic!] и жестокость, если видят выгоду» [457] .

В своей пьесе «Метаморфоза цыган» («The Gypsies Metamorphos’d», 1621) Бен Джонсон соединяет вместе придворный маскарад и сведущих в обмане и притворстве цыган [458] . На сцене появляется группа «джипси», которые предсказывают будущее королю и его двору. Шуты и танцовщицы танцуют, а цыгане демонстрируют ловкость в обчистке карманов и в гадании. Джонсон тоже не отличает их от других маргинализированных групп [459] . Так, наряду с привычным «капитаном» среди цыганских персонажей появляются «Джексон» и «Патрико», что согласно типологии плутовства Томаса Хэрмана означает соответственно «мошенник, подделывающий документы», (Jarkmen) и лжесвященник (Patricos). Они поют грубую песню о внушающем местному населению страх месте в Дербишире, где собираются беглые, «From the famous Peak of Darby, / And the Devills-Arse there harde by, / Where we yearely keep our musters, / Thus tH / Egyptians throng in clusters» [460] . В одной из следующих песен они славят своего легендарного «короля» Кока Лорелла. Их выход иконографически напоминает ранние иллюстрации к хроникам и гравюры на меди из космографий [461] . На одной лошади сидят пятеро детей, на второй – украденная птица и другая добыча [462] . С намеком на легенды о происхождении первых групп цыган, прибывших в Англию и Шотландию, их с иронией называют «пять принцев из Египта» [463] , рожденных от различных «Клеопатр» [464] в различных графствах. Об одном из детей рассказывается гротескная история детства среди жуликов. В конце пьесы Патрико описывает ритуал вступления в их братство, а цыгане снимают с себя лохмотья и предстают в открывшихся из-под них роскошных королевских одеждах, показывая, что они принадлежат к королевскому двору [465] .