Европейская поэзия XVII века
Шрифт:
* * *
Уже Борея гневные порывы утихли, и холодная зима сошла в глубины, где гнездится тьма, и залил нежный свет луга и нивы. В листву оделся тополь горделивый, избавившись от снежного ярма, и обвела зеленая кайма Гвадиамара светлые извивы. Вы счастливы, деревья: сбросив гнет застывшей влаги, под лучами Феба искрятся ваши пышные венки. А я грущу: хотя жестокий лед по-прежнему сжимает мне виски, затеряй светоч мой в просторах неба. К РОЗЕ
Пылающая роза, соперница пожара, что разожгла заря! Ты счастлива, увидев свет, — но зря: по воле неба жизнь твоя — мгновенье, недолгий взлет и скорое паденье; не отвратят смертельного удара ни острые шипы, ни дивный твой цветок — поспешен и суров всесильный рок. Пурпурная корона, что нынче расцвела из нежного бутона — лишь день пройдет — в огне сгорит дотла. Ты — плоть от плоти самого Амура, твой венчик — золото его волос, а листья — перья легкого крыла; и пламенная кровь, что полнит вены богини, из морской рожденной пены, свой алый цвет похитила у роз. Но солнце жжет, и никакая сила смягчить не властна ярости светила. Ах, близок час, когда в лучах его сгорят дыханье нежное, роскошный твой наряд; и лепестки, обугленные крылья, на землю упадут, смешавшись с пылью. Жизнь яркого цветка безмерно коротка; расцветший куст едва омоют росы, Аврора плачет вновь — о смерти розы. ЛУИС ДЕ УЛЬОА-И-ПЕРЕЙРА
* * *
Божественные очи! Не тая Вулканов своего негодованья, Отриньте страсть мою без состраданья, Чтоб горечь мук познал без меры я. Коль ваша гордость и любовь моя, Как равный грех, заслужат наказанья, Нас в темной бездне будет ждать свиданье Там, далеко, за гранью бытия… Но если вы за нрав, что столь надменен, А я за страсть, которую кляну, В аду должны попасть в два разных круга, Останется удел наш неизменен: Мы будем в муках искупать вину, Ни здесь, ни там не обретя друг друга, ПРАХУ ВОЗЛЮБЛЕННОГО, ПОМЕЩЕННОМУ ВМЕСТО ПЕСКА В ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ
Струится, сокращая ежечасно Нам жизни срок, отпущенный в кредит, И о печальном опыте твердит В сосуде крохотном сей прах безгласный, То прах Лисардо, кто любим был страстно И ветреностью был столь знаменит… Сон жизни завершив, сном смертным спит Источник горьких мук, к ним безучастный. Огнем любви он обращен был в прах, И ввергло в сей сосуд его отмщенье За то, что предал он любви закон. За то, что жил он с ложью на устах, Ему и после смерти нет прощенья, И в смерти не обрел покоя он. ПЕДРО СОТО ДЕ РОХАС
АД ЛЮБВИ В СЕРДЦЕ
В груди моей — кромешный ад: вражда зловещих фурий, жар ослепшей страсти, мучительная грусть — ничьей печали не сравниться с нею. Я страх и ужас сею, я приношу отчаянье. И пусть нет утешенья для моих несчастий,— в чужую память, как в речную гладь, вглядевшись, их вовек не увидать; как в зеркале, беда в реке забвенья моего всегда. ЭСТЕБАН МАНУЭЛЬ ДЕ ВИЛЬЕГАС
К ЗЕФИРУ
Сапфические строфы
Рощи зеленой постоялец нежный, Вечный любимец младости цветущей, Друг и сопутник матери — Киприды, Зефир приятный; Если б ты ведал все мои томленья, Ты, доносящий вздохи всех влюбленных, Плач мой услышав, расскажи ты нимфе, Что умираю. Филис когда-то я поведал душу. Тронулась Филис тайной скорбью сердца, Даже любила! Но бегу я ныне Гнева прелестной. Вечные боги с преданностью отчей, Небо благое так с любовью кроткой Да остановят в дни, когда блажен ты, Снежные вихри! Да не заденет пасмурная туча В пору рассвета на вершине горной Плеч твоих хрупких; град да не поранит Ввек твоих крыльев!
Виллем Хеда. Завтрак
ПЕДРО КАЛЬДЕРОН
* * *
Нет, меня не веселит Волн и сада состязанье, Бурной зыби в океане, Зыблющихся веток вид. Для меня не развлеченье, Что увлечены борьбой Моря пенного прибой И земля в цветочной пене. У стихий старинный счет: К морю сад давно завистлив; Морем сделаться замыслив, Раскачал деревьев свод. С подражательностью рабьей Перенявши все подряд, Он, как рябью волн, объят Листьев ветреною рябью. Но и море не внакладе: Видя, как чарует сад, Море тоже тешит взгляд Всей расцвеченною гладью. Воду бурно замутив Тиною со дна пучины, Выкошенной луговиной Зеленеется залив. Друг для друга став подспорьем И держась особняком, Море стало цветником, А цветник — цветочным морем. Велика моя печаль, Раз не облегчают горя Небо мне, земля и море. НАСТАВЛЕНЬЯ ПЕДРО КРЕСПО СЫНУ ИЗ ДРАМЫ «САЛАМЕЙСКИЙ АЛЬКАЛЬД»
А пока сеньор дон Лопе Собирается в дорогу, Пред Инее и Исавелью Слушай то, что я скажу. Божьей милостью, Хуан, Из семьи ты вышел чистой, Чище солнца, но крестьянской. Ты в себе не унижай Гордость духа и отвагу И стремленья не теряй Выше стать, а вместе с тем Бойся гордости чрезмерной. Будь всегда во всем смиренным, И тогда ты победишь То, что в гордых иногда С здравым смыслом несогласно. Сколько есть людей таких, Кто, имея недостатки, Их стирал своим смиреньем! И у скольких находили Недостатки (а они Не имели их) затем, Что о них судили плохо! Будь изысканно любезен, Щедрым будь, великодушным; Помни: шляпа и кошель Нам друзей приобретают; И не столько ценно злато, Что в земле родит индийской Солнце и везут моря, Сколько быть для всех приятным. Никогда не говори Ты про женщину дурное: Знай, достойна уваженья И скромнейшая из них. Не от них ли мы родимся? Не дерись по пустякам; Если кто-нибудь при мне Учит драться, я стократно Повторяю: «Эта школа Не по мне…» Я разумею, Что не нужно человека Обучать уменью драться С пылом, ловкостью, искусством, Но должны мы научить Познавать его, за что Он дерется. Утверждаю: Объявись средь нас учитель И задайся целью мудрой Научить нас не тому, Как нам драться, а за что — Все б к нему детей послали. С наставленьями моими И с деньгами, что берешь Ты в дорогу (их вполне Хватит на обмундировку), С покровительством дон Лoпe И с моим благословеньем, Я уверен, что тебя, С божьей помощью, увижу Я другим. Прощай же, сын мой, Я растрогался совсем! СЛЕПЕЦ
Слепца я знал одного, что и средь солнца сиянья не различал очертанья собеседника своего. Нынче я встретил его (было пасмурно, вечерело): он по улице шел несмело, и, путь осветив незнакомый, немного стеблей соломы в руках у него горело. Кто-то спросил, проходя: На что тебе этот свет, раз в глазах твоих света нет? — И услышал под шум дождя: Коли света не вижу я, то, увидев меня, другой избежит столкновенья со мной; так что свет, что увидел ты, не рассеяв моей темноты, осветит для людей меня. ЩЕДРОСТЬ
Оборванным, бедно одетым предстал ученый Терпандр, когда послал Александр за венчанным славой поэтом. И кесарь, стремясь благородно примирить богатство и гений, наградил (хоть и нет сомнений: таковое стремленье бесплодно) поэта дарами такими, что рассеют тщеславье любое, даже если б тщеславье людское было атома неразделимей. Мудрец в испуге застыл, подобную щедрость видя, и, бесстрастьем монарха обидя, молчал. Александр спросил: — Ты даруешь забвенье добром, а память — презреньем коварным? Но будучи неблагодарным, можно ли быть мудрецом? Но если благо рождает рука того, кто дает, а не того, кто берет,— Терпандр ему отвечает,— То не я благодарен тебе должен быть за щедрость твою, а ты за бедность мою должен быть благодарен мне: ты щедрость свою проявил, бедность мою награждая, и, щедрость твою вызывая, воистину щедр я был! ПРЕЗРЕНЬЕ К СЛАВЕ
Подумай над этим примером: философ, что жил когда-то на горе иль в долине (не важно для завязки, высоко иль низко), встретил однажды солдата, что шел по дороге мимо; философ заговорил с ним, и, после беседы долгой, воин спросил: — Возможно ль, что ты никогда не видел Великого Александра, кесаря, чье величье увенчано громкой славой властителя шара земного? — И философ ему ответил: — Не человек он разве? Так почему важнее не тебя, а его мне видеть? А коль я не прав, то внемли: чтоб отучиться от лести, цветок, что растет у канавы, сорви и снеси Александру, и скажи, что его просил я сделать другой такой же. И тогда ты увидишь, приятель, что трофеи, триумфы и лавры, что хвала, и величье, и слава не превышают предела человеческой сути, ибо после стольких побед великих не сумеет твой Александр сделать цветка полевого, что растет у любой канавки. Поделиться с друзьями: