Европейская поэзия XVII века
Шрифт:
* * *
Рыдала девица, стирая белье: ее ненаглядный оставил ее. В ту пору ей было четырнадцать лет; но весны проходят, а милого нет. Сияет ли солнце, горит ли луна, о горькой измене все плачет она. И множит ей памяти едкая соль на слезную муку сердечную боль. Милая, плачь: вылечит плач. Но мать ее просит: «Дочурка моя, утешься, иначе не выдержу я»,— а та отвечает: «Ах, матушка, нет, мне горя не выплакать за десять лет. Не хватит очей мне, не хватит и слез — такую обиду мне милый нанес. Пусть слезы струятся соленым ручьем, смывая с души моей память о нем. Я петь разучилась, а если пою, зовут все рыданием песню мою. Мой милый с собою мой голос унес, оставив молчание, полное слез». Милая, плачь; вылечит плач. БЫЛ БЫ В СЫТОСТИ ЖИВОТ, А МОЛВА НЕ В СЧЕТ
Про монархов рассуждаем, про раздел всея земли, а меня — не обдели маслом, свежим караваем, дай зимой варенья с чаем, водки, чтоб согреть живот, а молва не в счет. Пусть на серебре и злате принц снедает целый куль позолоченных пилюль,— чтобы трапезу прияти, мне и шкварки будут кстати: прямо с противня да в рот, а молва не в счет. В январе, когда на склоны снег покровом хладным лег,— мне бы жаркий камелек, да орешки раскалены, да про дни седые оны поскладнее анекдот, а молва не в счет. У купца к монетам рвенье,— чтоб звенели в кошелю, я же поутру люблю блеск ракушек в белой пене и внимаю Филомене там, где ива воду пьет, а молва не в счет. Юный грек в порыве смелом к жрице Геро ночью плыл, а меня в давильню пыл к струям гонит алым, белым, где блажен душой и телом посреди пьянящих вод, а молва не в счет. Тисба и Пирам влюбленный острым венчаны мечом, кровью, хлынувшей ручьем; мне по сердцу — торт слоеный, мой резец, в него вонзенный, поострей меча сечет, а молва не в счет. * * *
Куль я видел у менялы, полный спелых фиг и дуль. Разошелся быстро куль: знать, на дули спрос немалый. «Но тебе, — сказал он, — малый, буде в чем соврешь хоть раз, дулю я одну припас!» Начинаю. Есть в Мадриде дурень. Он и вам знаком; тлю узрит в глазу чужом, у себя слона не видя! Чтобы не был он в обиде, я бы дал ему за дурь пару дуль. Старый хрыч, собою горд, под венец идет с девицей. Простофиле и не снится, что невеста — первый сорт: трижды делала аборт. Поделом его надули! Три дули. Вышел порох весь в расход у преклонного супруга, а исправная супруга каждый год дает приплод. Может быть, она дает как предписано ей браком? Дуля с маком! Дон Безродный ходит франтом, самомнением томим: дескать, обращайтесь с ним, словно он рожден инфантом, хоть по крови маркитант он, по уму же — круглый нуль. Пять дуль. Хвастал дон Бахвал досужий зубочисткою с утра: мол, фазана ел вчера. По усам же обнаружил я, что дичь ему на ужин поставляет зеленщик. Шесть фиг. Спеленал себя шелками хлыщ, собравшийся на рать, так что и не разобрать, ратник это или знамя, и куда идет он: к даме, на бульвар ли, на войну ль? Семь дуль. Расфуфыренные хваты разодеты в прах и дым: предков, мол, не посрамим. Те и впрямь аристократы, но носили чаще латы, чем крахмальный воротник. Восемь фиг. В битве с одного удару сей храбрец сражает трех. Только этот пустобрех брешет с винного угару: мастер петь он под гитару, но не слышал пенья пуль. Девять дуль. Дон Обманутый Вздыхатель не получит ни черта. Вроде б истина проста, но не внемлет ей мечтатель. Незадаром, знать, приятель заработал целый куль дуль. * * *
Над рекой горянки пляшут среди сосен поутру, Хукар на камнях играет, ветер — на ветвях в бору. Не из водной колыбели стая белая наяд и не спутницы Дианы, коим лес покорный рад,— а горянки, свет Куэнки, чье подножье среди трав две реки целуют нежно, ноги им поцеловав. Как венок, сплели веселый хоровод из белых рук, чтобы переменой в танце не порушить дружный круг. Славно пляшут поутру девушки в бору! Аравийским златом блещут, множат Фебовы лучи косы их, — всех роз пышнее, ослепительней парчи. Их Куэнка облачила в цвет небес и цвет надежд — ни сапфирам, ни смарагдам не унизить их одежд. Ножка (если только юбка отворит лазок для глаз) на снегу жемчужно-белом бантом очарует вас — так в круженье соразмерном, скромной копией колони, на нежнейшем пьедестале столп хрустальный вознесен. Славно пляшут поутру девушки в бору! Черноту агатов звонких ранит пальцев белизна,— инструмент слоновой кости, что и Муз лишает сна: молкнут птицы, стынут листья, и река смиряет ход, чтоб услышать, как юница поутру в бору поет: «Горянки с гор Куэнки в бору чаруют вас, те — собирая шишки, а те — пускаясь в пляс ». Бьют шишкою о шишку, орешки шелушат, а то и жемчугами их вылущить спешат, смеются, отвергая любовных стрел алмаз, те — собирая шишки, а те — пускаясь в пляс. Слепой божок у Солнца глаза занять бы рад, чтоб улучить горянок, которые летят по Солнцу, что под ноги им стелет сотни глаз, — те — собирая шишки, а те — пускаясь в пляс. * * *
О влага светоносного ручья, бегущего текучим блеском в травы! Там, где в узорчатой тени дубравы звенит струной серебряной струя, в ней отразилась ты, любовь моя! рубины губ твоих в снегу оправы… Лик исцеленья — лик моей отравы стремит родник в безвестные края. Но нет, не медли, ключ! Не расслабляй тугих поводьев быстрины студеной. Любимый образ до морских пучин неси неколебимо, и пускай пред ним замрет коленопреклоненный с трезубцем в длани мрачный властелин. * * *
Как зерна хрусталя на лепестках пунцовой розы в миг рассветной рани и как пролившийся по алой ткани искристый жемчуг, светлый и впотьмах, так у моей пастушки на щеках, замешанных на снеге и тюльпане, сверкали слезы, очи ей туманя, и всхлипы солонили на устах; уста же были горячи как пламень и столь искусно исторгали вздохи, что камень бы, наверно, их не снес. А раз уж их не снес бы даже камень, мои дела и вовсе были плохи: я — воск перед лицом девичьих слез. * * *
От горьких вздохов и от слез смущенных, исторгнутых душой, лишенной сна, влажны стволы, листва сотрясена седых дерев, Алкиду посвященных. Но заговором ветров возмущенных листва от гнета вздохов спасена, и влага слез в стволах потаена — уже ни слез, ни вздохов укрощенных. Мой нежный лик и тот расстался с данью очей моих — она бесплотной дланью тьмы — или ветра — стерта потому, что ангелица, дьявольски земная, не верит мне: горька тщета двойная — вздыхать на ветер и рыдать во тьму! * * *
Я пал к рукам хрустальным; я склонился к ее лилейной шее; я прирос губами к золоту ее волос, чей блеск на приисках любви родился; я слышал: в жемчугах ручей струился и мне признанья сладостные нес; я обрывал бутоны алых роз с прекрасных уст и терний не страшился, когда, завистливое солнце, ты, кладя конец любви моей и счастью, разящим светом ранило мой взор; за сыном вслед пусть небо с высоты тебя низринет, если прежней властью оно располагает до сих пор! * * *
Пока руно волос твоих течет, как золото в лучистой филиграни, и не светлей хрусталь в изломе грани, чем нежной шеи лебединый взлет, пока соцветье губ твоих цветет благоуханнее гвоздики ранней и тщетно снежной лилии старанье затмить чела чистейший снег и лед, спеши изведать наслажденье в силе, сокрытой в коже, в локоне, в устах, пока букет твоих гвоздик и лилий не только сам бесславно не зачах, но годы и тебя не обратили в золу и в землю, в пепел, дым и прах. * * *
В озерах, в небе и в ущельях гор зверь, рыба или птица — тварь любая, заслышав плач мой, внемлет, сострадая, беде, меня томящей с давних пор, и даже если горе и укор вверяю я ветрам, когда сухая жара придет, всю живность увлекая в тень рощ, в глубины рек, в прохладу нор, то всякий зверь, в окрестности живущий, бредет за мной, дыханье затая, оставив лоно вод, луга и кущи, как будто эти слезы лил не я, а сам Орфей — настолько всемогущи его печаль и нега, боль моя. * * *
Кость Ганга, мрамор Пароса, блестящий эбен и золотую филигрань, сапфир, с Востока привезенный в дань, мельчайший бисер и рубин горящий, диковинный янтарь, хрусталь слепящий и тонкую серебряную скань если бы взял в божественную длань ваятель, в благодатный век творящий, и, воедино сплавив их, достиг неслыханных красот в своем дерзанье, то разве б он сумел их сплавить так, чтоб, как под солнцем воск, не сникло вмиг под взглядом глаз твоих его созданье, о Клори дивная, мой сладкий враг? Поделиться с друзьями: