Европейская поэзия XVII века
Шрифт:
* * *
Зовущих уст, которых слаще нет, их влаги, обрамленной жемчугами, пьянящей, как нектар, что за пирами Юпитеру подносит Ганимед, страшитесь, если мил вам белый свет: точно змея меж яркими цветами таится между алыми губами любовь, чей яд — источник многих бед. Огонь пурпурных роз, благоуханье их бисерной росы, что будто пала с сосцов самой Авроры, — все обман; не розы это — яблоки Тантала, они нам дарят, распалив ягеланье, лишь горький яд, лишь тягостный дурман. * * *
Не столь смятенно обойти утес спешит корабль на пасмурном рассвете, не столь поспешно из-под тесной сети на дерево пичугу страх вознес, не столь — о Нимфа! — тот, кто вышел бос, стремглав бежит, забыв про все на свете от луга, что в зеленом разноцветье ему змею гремучую поднес,— чем я, Любовь, от взбалмошной шалуньи, от дивных кос и глаз ее желая спастись, стопам препоручив испуг, бегу от той, кого воспел я втуне. Пускай с тобой пребудут, Нимфа злая, утес, златая сеть, веселый луг! * * *
Вы, о деревья, что, над Фаэтоном еще при жизни столько слез пролив, теперь, как ветви пальм или олив, ложитесь на чело венком зеленым,— пусть в жаркий день к тенистым вашим кронам льнут нимфы любострастные, забыв прохладный дол, где, прячась под обрыв, бьет ключ, и шелестит трава по склонам, пусть вам целует (зною вопреки) стволы (тела девические прежде) теченье этой вспененной реки; оплачьте же (лишь вам дано судьбой лить слезы о несбыточной надежде) мою любовь, порыв безумный мой. * * *
О Кордова! Стобашенный чертог! Тебя венчали слава и отвага. Гвадалквивир! Серебряная влага, закованная в золотой песок. О эти нивы, изобилья рог! О солнце, источающее благо! О родина! Твои перо и шпага завоевали Запад и Восток. И если здесь, где средь чужого края течет Хениль, руины омывая, хотя б на миг забыть тебя я смог, пусть грех мой тяжко покарает рок: пускай вовеки не узрю тебя я, Испании торжественный цветок! * * *
Величественные слоны — вельможи, прожорливые волки — богачи, гербы и позлащенные ключи у тех, что так с лакейским сбродом схожи, полки девиц — ни кожи и ни рожи, отряды вдов в нарядах из парчи, военные, священники, врачи, судейские,— от них спаси нас, боже! — кареты о восьмерке жеребцов (считая и везомых и везущих), тьмы завидущих глаз, рук загребущих и веющее с четырех концов ужасное зловонье… Вот — столица. Желаю вам успеха в ней добиться! НА ХРИСТОВО РОЖДЕНИЕ
Повиснуть на кресте, раскинув длани, лоб в терниях, кровоточащий бок, во славу нашу выплатить оброк страданьями — великое деянье! Но и твое рождение — страданье там, где, великий преподав урок — откуда и куда нисходит бог,— закут не застил крышей мирозданье! Ужель сей подвиг не велик, господь? Отнюдь не тем, что холод побороть смогло дитя, приняв небес опеку,— кровь проливать трудней! Не в этом суть: стократ от человека к смерти путь короче, чем от бога к человеку! НА ПОГРЕБЕНИЕ ГЕРЦОГИНИ ЛЕРМСКОЙ
Вчера богиня, ныне прах земной, там блещущий алтарь, здесь погребенье. И царственной орлицы оперенье — всего лишь перья, согласись со мной. Останки, скованные тишиной, когда б не фимиама воскуренье, нам рассказали бы о смертном тлене,— о разум, створы мрамора открой! Там Феникс (не Аравии далекой, а Лермы) — червь среди золы жестокой — взывает к нам из смертного яшлья. И если тонут корабли большие, что делать лодкам в роковой стихии? Спешить к земле, ведь человек — земля. * * *
Вальядолид. Застава. Суматоха! К досмотру все: от шляпы до штиблет. Ту опись я храню, как амулет: от дона Дьего снова жду подвоха. Поосмотревшись, не сдержал я вздоха: придворных — тьма. Двора же нет как нет. Обедня бедным — завтрак и обед. Аскетом стал последний выпивоха. Нашел я тут любезности в загоне; любовь без веры и без дураков: ее залогом — звонкая монета… Чего здесь нет, в испанском Вавилоне, где как в аптеке — пропасть ярлыков и этикеток, но не этикета! ПОСЛАНИЕ ЛОПЕ ДЕ БЕГА
Брат Лопе, погоди писать коме…: и так известно всем, какой ты вру… Зачем берешь Евангелие в ру…? Ведь ты же в этой книге ни бельме… И вот тебе еще один нака…: когда не хочешь выглядеть крети…, «Анхелику» спали как ерети…, и разорви в клочки свою «Арка…» От «Драгонтеи» впору околе… Добро еще, что мягкая бума…! На четырех наречьях околе… несешь ты, а тебе и горя ма… Намедни, говорят, ты написа… шестнадцать книг, одна другой скучне… и озаглавил их «Иеруса…» Назвал бы лучше честно: «Ахине…!» * * *
В могилы сирые и в мавзолеи вникай, мой взор, превозмогая страх — туда, где времени секирный взмах вмиг уравнял монарха и плебея. Нарушь покой гробницы, не жалея останки, догоревшие впотьмах; они давно сотлели в стылый прах: увы! бальзам — напрасная затея. Обрушься в бездну, пламенем объят, где стонут души в адской круговерти, скрипят тиски и жертвы голосят; проникни в пекло сквозь огонь и чад: лишь в смерти избавление от смерти, и только адом истребляют ад! НАДПИСЬ НА МОГИЛУ ДОМЕНИКО ГРЕКО
Сей дивный — из порфира — гробовой затвор сокрыл в суровом царстве теней кисть нежную, от чьих прикосновений холст наливался силою живой. Сколь ни прославлен трубною Молвой, а все ж достоин вящей славы гений, чье имя блещет с мраморных ступеней. Почти его и путь продолжи свой. Почиет Грек. Он завещал Природе искусство, а Искусству труд, Ириде Палитру, тень Морфею, Фебу свет. Сколь склеп ни мал, — рыданий многоводье он пьет, даруя вечной панихиде куренье древа савского в ответ. Поделиться с друзьями: