Чтение онлайн

— Вузирач, между прочим, начинал с молитвы. Перед каждой ковкой, Кель.

— Вузирач был верующим.

— А ты?

Кельрак не ответил. Вместо молитвы он вспомнил руки кузнеца — широкие, покрытые старыми ожогами, удивительно точные для своих размеров пальцы. Вузирач никогда не торопился. Каждое движение было взвешенным, осмысленным, как слово в хорошем заклинании. Кельрак торопился всегда. Его магия торопилась. Его жизнь торопилась. Синаэ не пыталась отговорить его. Не в этот раз точно. То, что Кельрак делал, было необходимо — и они оба это прекрасно знали. Посох из черепа лича — не блажь, не трофей, не демонстрация силы. Это был инструмент выживания для огромной массы оторванного от города войска. Без стабилизатора его грубая магия в предстоящих столкновениях могла натворить больше бед, чем принести пользы. Озеро это доказало: он справился, но ценой полного истощения и трёх часов беспамятства. Рита, стоявшая у входа тоже молчала. Полуэльфийка смотрела на череп настороженно, как смотрит арканист на механизм, способный сорваться от одной лишней руны и поубивать всех вокруг. Её дар был достаточно тонким, чтобы чувствовать опасность таких вещей без объяснений, и оттого она всем нутром осознавала опасность момента.

Дуга сидел снаружи, привалившись спиной к стене. Его топор лежал поперёк коленей. Великан караулил — не потому, что его попросили об этом, а потому, что он был профессионалом, а профессионал всегда понимает: когда маг работает с опасным материалом, кто-то должен стоять на страже и быть готовым либо защитить его, либо добить. Дуга предпочел бы первое, но был готов и ко второму.

Он начал с подготовки. Расчистил наковальню. Вырезал в камне форму — грубую, прямоугольную, с желобком для навершия — используя направленный луч разрушительно магии, тонкий, как волос. Это далось неожиданно тяжело: жезл Терновый Шип все еще был при нём, но пользоваться им он не решился. Слишком тонкий рисунок требовал не усиления, а точного контроля, прямого чувства металла, которые никак нельзя было переложить на фокусирующий артефакт. Кристалл был почти пуст. Всё, что у него было — руки, воля и древняя книга, случайно принесённая полуросликом, который, по счастью для всех них, любил совершать странные покупки зачастую вопреки пониманию выгоды. Потом понадобились руны. Он вырезал их вокруг формы, семь штук, замкнутым кольцом. Не дерровские декоративные завитушки — истинные, из арсенала высшей трансмутации, каждая размером с ноготь мизинца, каждая требующая безупречной точности. Первую руну — «Связь» — он вырезал шесть раз, прежде чем остался доволен. Пальцы тряслись от усталости, и линии плыли. Он сделал перерыв, выпил воды, закрыл глаза на сотню ударов сердца. Потом продолжил.

Он расплавил адамантин грубой магией — не огнём, а прямым воздействием на структуру металла, заставив атомы вибрировать так быстро, что металл потёк. Это была грубая работа — Вузирач плавил адамантин часами, медленно, воздействуя послойно, давая кристаллической решётке перестроиться без напряжений. Кельрак же делал это за считанные минуты, и металл словно страдал беззвучно: в расплаве плавали пузырьки — микроскопические пустоты, которые в готовом изделии стали бы хрупкими точками, которые в последующем могут подвести. Он знал об этом. Знал и вынужденно закрывал на это глаза. Времени совсем не было, да и посох не должен был быть совершенным — он должен был хотя бы просто работать. Влил расплав в форму — простую без изысков, вырезанную в камне — и, пока металл ещё был жидким, опустил в него череп. Кость и металл соприкоснулись, и кузня вздрогнула. Нет — не кузня. Весь мир вокруг. Тонкий слой реальности, который отделяет материальное от Тени, Нави и других планов, он пошёл рябью, как водная гладь от брошенного камня. Ссун-камни на стенах мигнули и потухли на мгновение. Воздух стал тяжёлым, густым, как кисель, и в этой густоте зашевелилось нечто — не звук, не запах, а давление, тупое и злое, бьющее в виски изнутри. Сущность внутри черепа взвыла — беззвучно, ментально, волной ярости и голода, которая ударила по всем в радиусе сотни шагов. Синаэ побледнела и отступила. Её рука метнулась к виску — жест, который Кельрак неоднократно видел прежде, когда видения накатывали слишком быстро.

Но это было не видение. Это был чужой крик, вбитый в реальность магией, как гвоздь в камень. Рита, стоявшая у входа, схватилась за голову. Для живого мага такая ментальная волна была почти нестерпима: сущность лича была старой, очень старой, и её крик содержал обертоны, которые обходили любую защиту, как вода обходит камень — просачивались в щели, в зазоры, в те места, где разум соприкасается с чем-то большим, чем он сам. Маята, стоявшая в дверном проёме за спиной Дуги, прижала ладони к вискам. Её недораскрытый дар и сероэльфийская чувствительность превращали ментальный вой в физическую боль — тупую, давящую, как мигрень перед грозой. Даже Дуга, обычно невосприимчивый ко всему нефизическому, поморщился. Из-за стены донёсся его голос — краткий, ёмкий, состоящий из одного дварфийского слова, которое Кельрак перевёл бы как «дрянь», но которое на харглюккине означало примерно «пусть твой предок отрыгнёт тебя обратно в породу». Кельрак сжал зубы и продолжил.

Первая фаза — подавление. Кельрак обрушил на сущность немертвого всю мощь своего внутреннего источника, не размениваясь на тонкости. Грубая магия хороша в одном: она обычно сильнее всего, что ей противостоит. Не умнее, не столько изящнее, сколько просто сильнее. Как река сильнее одинокого камня. Сущность лича огрызалась, швыряя образы — гниющая плоть, пустые глазницы, черви в земле, бесконечная тьма небытия. Это была не атака в привычном смысле — агонирующая сущность уже не была достаточно разумна для атаки. Это был рефлекс, как у придавленной змеи — слепая, яростная попытка укусить того, кто давит. Кельрак давил. Давил грубой магией, давил волей, давил тем, что было сильнее воли — тем безымянным, тёмным, что жило в нём с рождения, тем скрытым наследством крови, которое он не выбирал и не мог отвергнуть.

Сущность рванулась наружу — тонкий зелёный луч, похожий на змею, выстрелил из основания черепа и коснулся руки Кельрака. Холод — мгновенный, прожигающий, от кончиков пальцев до локтя. Видение: тёмный коридор, бесконечный, сужающийся, и в конце — ничего. Абсолютное ничто. Смерть, какой она видится изнутри. Кельрак не отдёрнул руку. Он сжал кулак — физически и магически — и вдавил сущность обратно в череп, как пробку в бутылку. Грубая магия хлынула, направляемая волей, заполняя трещину в основании, запечатывая последний выход. Вторая фаза — интеграция. Он вдавил алмазы в застывающий металл — один в навершие, два по бокам, формируя треугольник фокусировки. Каждый алмаз входил в металл с сопротивлением — адамантин не хотел принимать чужеродное, камень скрежетал о кристаллическую решётку, и Кельраку приходилось подталкивать каждый грубой магией, вдавливая миллиметр за миллиметром, чувствуя, как внутренняя структура перестраивается, принимает вкрапление, обхватывает камень, как корни обхватывают булыжник. Кристалл-сердце отдал последние капли энергии — Кельрак направил их по алмазам, создавая резонансный контур. Три точки — навершие, левый бок, правый бок — соединились линиями силы, образовав треугольник внутри адамантинового стержня. Сущность оказалась внутри треугольника, как муха в янтаре. Встроенная. Суть была страшная в своей простоте, ведь пока заключённый ищет выход, артефакт работает.

Потом — самое сложное. Он начал вплетать свою грубую магию в структуру посоха, нить за нитью, слой за слоем, подчиняя сущность лича, заставляя её работать не против, не вопреки, а вместе. Книга Полкотела задрожала на камне. Страницы перелистнулись сами — ветра в кузне не было, но прозвучал шелест страниц, и книга оказалась открыта на другой формуле. Кельрак удивленно скосил глаза: частотная настройка. Как подобрать ключ к замку, если замок — сущность мёртвого мага, а ключ — вибрация грубой магии на определённой частоте. Формула была проста. Слишком проста для того, что она могла сделать. Третья фаза — принятие.

— Ты. Будешь. Служить, — сказал Кельрак вслух, вкладывая в каждое слово не просто волю, а всю свою грубую магию, всю свою власть над реальностью. — Не мне. Не себе. Цели.

Голос отразился от стен кузни, и в этом отражении было что-то неправильное — эхо вернулось изменённым, будто стены услышали не просто слова, а их истинное значение, и перефразировали их на свой лад. Ссун-камни вспыхнули ярче обычного, потом погасли и загорелись снова — неровно, моргая, как глаза, привыкающие к темноте. Сущность лича вновь дрогнула. Сопротивление не исчезло, но сменило вектор — из бунта стало ворчанием, из буйной ярости переродилось в угрюмое подчинение. Лич, даже мёртвый, прекрасно понимал силу. И сила Кельрака оказалась больше его собственной. Но в момент подчинения, в ту единственную секунду, когда сущность прогнулась и приняла кандалы магии и воли, Кельрак увидел — или почувствовал, грань между зрением и ощущением здесь стиралась — что-то, чего совершенно точно не ожидал. Полустершийся образ, может быть фрагмент события, какое-то размытое воспоминание лича — не злое, не наполненное голодом и ненавистью, а просто… старое. Каменный зал с высокими арками. Льющийся свет, но не от ссун-камней, не от фаэрзресс или магии, а настоящий, солнечный, золотой, падающий через витражное окно. И кто-то, какая-то фигура в белом, стоящая у окна и протягивающая руку. Лица Кельрак не разглядел, но вдруг осознал, что лич когда-то был живым. Был эльфом. Любил кого-то, кто стоял у окна в солнечном свете.

На этом короткий образ погас. Сущность сжалась в комок внутри черепа, как побитый зверь, и Кельрак заставил себя не думать о том, что только что увидел. Не сейчас. Не здесь. Может быть когда-то потом.

Посох наконец застыл, приняв свой окончательный вид. Он был… уродлив. Никакой изящности в работе полукровки не было и подавно, никакой элегантности — грубый, тяжёлый стержень из адамантина с черепом лича на навершии и тремя алмазами, мерцающими холодным зелёным светом. Длиной в полтора локтя — короче, чем классический боевой посох, но Кельрак не собирался махать им в ближнем бою. Это был посох-фокус, инструмент, через который можно направлять мощнейшие потоки магии, не рискуя потерять контроль или сжечь самого себя. Поверхность адамантина была неровной — там, где металл застывал слишком быстро, остались наплывы и бугры. Руны, которые Кельрак вырезал на камне, отпечатались на нижней части стержня — не полностью, смазанные, но различимые. Череп на навершии сидел криво — чуть набок, как голова птицы, прислушивающейся к чему-то далёкому. Трещина в кости светилась ярче всего остального, и в этом свете было что-то… иномирное. Он точно не был образцом красоты и изящества, зато вполне пригоден к делу. И когда Кельрак взял его в руку, мир вокруг стал… чётче. Как если бы он всю жизнь смотрел сквозь мутное стекло, а теперь это стекло тщательно отмыли.

Ощущение было ошеломляющим. Он раскрыл магическое зрение — привычный жест, который выполнял десятки раз в день — и замер. Потоки магии стали совершенно иными. Он всегда видел потоки и линии силы, пронизывающие породу, видел сияние фаэрзресс, тёплое дыхание нодов. Но сейчас он осознал их совершенно иначе — не как цветные нити, сгустки, сияние и облака, а как структуру, как архитектуру, как партитуру, в которой каждый голос был точно различим. Он видел, где потоки пересекались и усиливали друг друга. Видел, где они ослабевали. Видел паразитные петли — остатки разрушенных чар дерро, бессмысленно крутящиеся, как обломки в водовороте. Посох стабилизировал его грубую магию настолько сильно, что… Не усиливал, а именно стабилизировал, сглаживая хаотические всплески, направляя потоки, фокусируя волю. То, что раньше требовало мучительной концентрации — точечный удар, тонкое плетение и сложный аркан, контроль за побочными эффектами — теперь давалось легко, естественно, как дыхание. Он направил струйку грубой магии на камень у ног — не ударил, а коснулся, осторожно, как хирург касается скальпелем тела больного. Камень треснул ровно, по линии касания, идеально точно. Ни пыли, ни осколков, ни побочного всплеска. Чисто. Так Кельрак не работал никогда. Он повторил — сильнее. Камешек пролетел через кузню и врезался в противоположную стену, оставив вмятину. Ровно с той силой, которую он вложил. Ни больше, ни меньше. Точно в невидимую цель.

Впервые в жизни он достиг полного контроля. Впервые магия делала ровно то, что он хотел, и ровно так, как он хотел. Ощущение было… пугающим. Как если бы человек, всю жизнь писавший левой рукой, вдруг обнаружил, что правой справляется куда лучше.

— Олот, — выдохнул он. Тьма.

Синаэ смотрела на него. В её глазах теперь было что-то, что он не сразу опознал. Не восхищение, но что-то другое. Тревога. Нет, глубже. Узнавание. Словно она это уже видела — не сейчас, а раньше, в одном из тех видений, о которых не рассказывала.