Чтение онлайн

Он вошёл в озеро. Фаэрзресс обнял его — не как вода, а как холодное пламя новорожденного эфира. Каждая клетка тела завибрировала, каждый нерв вспыхнул. Арканная магия, которой в нём было немного, погасла мгновенно, как свеча в урагане. Но грубая магия — его настоящая сила, та, что была родственна самому излучению — наоборот, взвыла, раскрылась, расцвела. Он чувствовал себя рыбой, выпущенной в океан после жизни в луже. Магическое зрение, которое он привык использовать осторожно, распахнулось само — как окно, сорванное ветром. И он увидел. Три слоя. Книга Полкотела — он вспомнил это сейчас, хотя не открывал её — описывала три состояния фаэрзресс, и вот они, все три, одновременно, переплетённые: Активный слой — тот, что светился на поверхности, пульсировал, обжигал, сводил с ума. Зелёно-фиолетовый туман, видимый обычным зрением. Самый слабый. Пена на гребне волны. Инертный слой — глубже, темнее, плотнее. Тёмно-синий, почти чёрный, тяжёлый, как ртуть. Это было хранилище — сконцентрированная сила, накопленная за тысячелетия, спрессованная давлением силы и времени. Если активный слой был пеной, инертный был самим океаном.

И третий. Тёмный слой — на самом дне, в зазоре между фаэрзресс и дном, там, где кончалась физика и начиналось нечто иное, экстрапланарное. Этот слой не светился. Он поглощал свет. Он поглощал всё — магию, мысль, волю, время. Кельрак видел его краем зрения, как видят тень на периферии: стоит посмотреть прямо — исчезает. Что-то было на дне. Что-то, чего не было четыре цикла назад. Три удара и пауза. Оттуда. Из тёмного слоя. Ритм, от которого книга в сумке раскалилась так, что ткань начала дымиться. Кельрак заставил себя не смотреть. Не сейчас. Сейчас срочно нужно было наверх. Сейчас важен был только ритуал. Тёмный слой подождёт. Или не подождёт. Вокруг лишь светящийся туман. Дерро, укрепившиеся на островках в озере, кричали, стреляли, швыряли духов. Их магия вязла в излучении, как мухи в смоле. Кельрак шёл по поверхности озера — не по воде, по фаэрзресс, и оно держало его, как держит лёд, только тёплый и живой. Дубль шёл рядом, бледнея с каждым шагом. Кельрак остановился в центре озера. Закрыл глаза. Раскрыл источник — не на полную, а шире, чем когда-либо, шире, чем позволял себе, шире, чем считал возможным.

Раскрытие источника — это не метафора. Это метафизическое действие, болезненное, как вправление вывихнутого сустава. Внутри каждого чародея есть узел — точка, где его личная сила соединяется с тканью мира. У арканных магов этот узел — маленький, контролируемый, как клапан на трубе. У Кельрака — рваная дыра, заросшая рубцами от сотни попыток научиться контролировать то, что контролю не поддавалось. Он рвал рубцы. Каждый — с болью, от которой темнело в глазах. Каждый — как открытие старой раны. Грубая магия хлынула из источника потоком — не ровным, а рваным, пульсирующим, похожим на артериальное кровотечение. Фаэрзресс вокруг него ответил мгновенно — активный слой закипел, инертный дрогнул, и даже тёмный слой на дне шевельнулся. Боль. Настоящая, телесная боль — не метафизическая. Кровь из носа — сразу, обильно, стекая по губам и подбородку на кольчугу. Кровь из ушей — тёплая, липкая. Капилляры в глазах лопнули, и мир окрасился в красное. Тело платило за то, что разум делал с силой — за объём, за масштаб, за дерзость. Дубль рядом — последний оплот устойчивости. Часть Кельрака, вынесенная наружу, принимавшая на себя отдачу, как громоотвод принимает молнию. Без дубля Кельрак сломался бы на третьей секунде.

Грубая магия хлынула в фаэрзресс, и фаэрзресс ответил — не сопротивлением, а резонансом. Два потока — его сила и излучение — сплелись, как два течения в одной реке, и стали чем-то новым. Чем-то, у чего не было названия. Он начал петь. Он начал петь — магией, а не словами. Грубая сила вибрировала в определённом ритме, и фаэрзресс подхватывал вибрацию, усиливал, разносил по всему озеру. Дерро на островках хватались за головы — ритм входил в их мозги, как игла, и выключал всё лишнее: страх, агрессию, волю. Шаманы пытались сопротивляться — их духи выли и метались, но ритм был сильнее, древнее, фундаментальнее. Изнутри песнь выглядела иначе, чем снаружи. Снаружи — ужас: тела лопаются, озеро поднимается, свет ослепляет. Изнутри — тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой единственным звуком был его собственный пульс и ответный пульс озера, слившиеся в один ритм.

Он видел структуру фаэрзресс — не глазами, всем телом. Паутина силовых линий, уходящая во все стороны, связывающая озеро с породой, породу — с глубинами, глубины — с чем-то за пределами физического мира. Он видел узлы — точки, где линии пересекались, и каждый узел был потенциальным взрывом, спящим вулканом, запечатанным давлением и временем. И он видел, как разбудить эти узлы. Грубая магия была ключом. Его сила — того из же корня, что и фаэрзресс, только концентрированная, направленная, осознанная. Он мог говорить с озером на его языке. Мог приказывать. Мог просить. Разница была в интонации: приказ разрушал, просьба — преобразовывала. Он выбрал приказ. Озеро поднялось. Куполом. Светящаяся масса фаэрзресс оторвалась от дна и начала собираться вокруг Кельрака, формируя сферу, внутри которой стоял чародей, а снаружи — хаос. Островки обнажились, и дерро оказались на голом камне, без защиты, без магии, без надежды. Драугры, получив сигнал от Дилаэля, хлынули с периметра. Кельрак сжал сферу.

Озеро не отражало свет — оно его переваривало. Любой отблеск, любой ссун-луч, любую случайную искру оно втягивало в себя и возвращало уже другим: зеленоватым, больным, со вкусом металла на языке. Кельрак вдруг понял, почему рабы смотрели на него не как на воду и не как на смерть. Они смотрели на него как на открытую дверь.

Фаэрзресс — вся масса озера, сотни тонн светящейся чародейской отравы — схлопнулся в точку. Дубль шагнул вперёд и принял на себя удар отдачи — весь, целиком, без остатка. Его тело вспыхнуло и рассыпалось мгновенно, как рассыпается бумага в огне, и в этой вспышке Кельрак почувствовал возврат — осколок личности, украденный при создании, все же вернулся на место. Мягкость характера. Та самая мягкость, которой ему не хватало, но он об этом не помнил. А потом точка взорвалась. Время замедлилось. Кельрак видел, как расходится волна — не глазами, источником, каждой клеткой тела, расширившегося до размеров каверны. Он был взрывом. Он был волной. Он был той самой точкой, из которой хлынула сила, и одновременно — целью, к которой она стремилась. Волна прошла сквозь камень — и камень стал жидким на мгновение, оплыл, застыл в новой форме: гладкий, блестящий, чёрный, как обсидиан. Волна прошла через сталактиты — и те обрушились, рассыпаясь в кристаллическую пыль, которая повисла в воздухе и медленно оседала, покрывая всё вокруг мерцающим налётом. Волна прошла через тела — и тела перестали быть телами.

С карниза, где стоял «Вирм», это выглядело как рождение звезды в подземелье. Маята упала на колени и закрыла уши, хотя звука не было, а только давление, чудовищное, выдавливающее воздух из лёгких. Дуга устоял, вцепившись в камень, и его глаза — глаза полукровки, видевшего обвалы, пожары и грандиозный магические битвы имперской армии — были широко раскрыты.

— Боги, — прошептал он. И уже совсем тихо, — Чародей очень силен.

Чародей. Гвоздь лежал плашмя на палубе «Вирма», обхватив руками опору рулевого кристалла, и корабль трясло так, что из щелей сыпалась пыль и обломки свежих заплаток. Кристалл мигал красным — цветом, которого Гвоздь не видел с того дня, когда «Вирм» впервые упал. Синаэ стояла. Одна из немногих, кто смог удержаться на ногах. Прямая, как свеча, с закрытыми глазами и лицом, обращённым к свету. Её губы шевелились, но слов не было — или были, но не для тех, кто стоял рядом. Фаерз'ун'арр горел внутри неё, и она видела то, чего не видели остальные: контур разрушения, его границы, его форму. И кое-что ещё — тёмное пятно на дне каверны, где секунду назад было озеро. Пятно, которое не исчезло после взрыва. Пятно, которое стало ярче. Магический взрыв — не огонь, не свет, а чистая сила — ударил во все стороны, словно пламя из трубы, из провала в потолок гигантской каверны, сметая укрепления, обрушивая потолки боковых штолен, превращая камень в пыль, а пыль — в стекло. Дерро, не убитые драуграми, мутировали мгновенно — кто-то лопнул, кто-то сросся с камнем, кто-то просто перестал быть. Стены каверны выдержали — едва-едва. Свод просел и замер, весь покрытый трещинами и провалами.

Когда пыль осела, озера больше не было. На его месте осталось лишь гладкое, оплавленное дно, блестящее, как чёрное зеркало. И посреди него — чародей, стоящий на коленях, с кровью из носа и ушей, с опалёнными волосами и безумной, нездоровой улыбкой. Приберов Отнорок пал.

Он не мог встать. Минуту — может, две, может, десять — Кельрак просто стоял на коленях на оплавленном камне и дышал. Каждый вдох — как глоток битого стекла. Источник был пуст — не ослаблен, не истощён, а выпит до дна, как кубок на пиру, и тело, привыкшее к постоянному гулу магии, ощущало пустоту как боль. Как мгноменная глухота. Как слепота. Оплавленное дно под коленями было горячим — не обжигающе, терпимо. Кристаллическая пыль оседала на волосы, плечи, кольчугу, делая его похожим на статую, припорошённую пеплом. Вокруг — тишина. Не обычная тишина подземелья, в которой всегда есть что-то свое: капель, ветер, далёкий стук. Мёртвая тишина. Тишина, в которой даже эхо казалось, что умерло. Потом он услышал шаги. Дилаэль — кто же ещё. Джаббук подошёл, остановился в трёх шагах, оценивая. Ждал, но не помогал. Давал время прийти в себя.

— Потери? — спросил Кельрак голосом, который не узнал даже он сам.

— Считаем. Предварительно: около трёх тысяч дерро уничтожены. Шестьсот четырнадцать мутировали — обездвижены, нежизнеспособны. Тридцать два выживших — сдались. Наши потери: двести сорок драугров потеряны в зоне поражения — те, что не успели отойти. Семеро живых с ожогами и контузиями. Мригги целы — они отошли первыми, почуяв неладное.

Кельрак кивнул. Потери дерро его не волновали. Двести сорок драугров — не беда: их можно попробовать поднять заново. Семеро раненых — хуже, но терпимо.

— Каверна?

— Временно устойчива. Трещины в потолке, но нагрузки держит. Боковые штольни обрушены на глубину до пятидесяти локтей. Нижние ярусы — неизвестно.

— Позже, — произнёс Кельрак и заставил себя встать.

Ноги совсем не держали. Он покачнулся, и рука Дилаэля — твёрдая, как камень, и такая же холодная — подхватила его под локоть. Ни слова. Ни взгляда. Просто опора — деловая, обезличенная и необходимая. Кельрак принял помощь и не стал благодарить: они оба знали, что благодарность здесь неуместна.

Глава 17. Посох из черепа

Хронология: день 13 похода. Кузня и посох.

Есть кузни, созданные для высокого ремесла, для ковки уникальных изделий и артефактов. В них творят, а не работают. А есть такие, в которых просто идет ежедневный тяжкий труд. Дерровская кузня, в которую Кельрак перенёс свою работу, определённо принадлежала ко второй породе. Она не предназначалась для адамантина — это чувствовалось во всём: в низких потолках, закопчённых до глухой черноты, в тесноте, в неудобстве и массивности каждого инструмента и в самом устройстве помещения, слишком приземлённого для дела, которое чародей собирался довести здесь до конца. Дерро строили под себя и для себя: грубо и крепко, без всякой мысли о том, что однажды в их горне кто-то вздумает ковать вещь, ценность которой окажется выше всего их поселения.