Чтение онлайн

– Меня не было сутки. Уходя, я оставила все в полном порядке. А сегодня возвращаюсь и нахожу номер разоренным.

Она сложила губы куриной гузкой и пробормотала, ни к кому не обращаясь:

– Сначала шляются ночами невесть где, а потом являются и начинают качать права. А дома небось муж ждет. Не знает, бедняга, как его благоверная на свободе развлекается.

– Вы на что намекает?

Женщина окинула меня презрительным взглядом:

– Да что тут намекать? А то по тебе не видно, что ты за штучка!

– Значит, ты утверждаешь, что я шлюха? – сладко улыбнулась я.

Пока Башня соображала, что ответить, я ухватила ее за руку и одним движением завернула за спину. А чтоб эта кукла не упала на своих ходулях, бедром приперла пышное тело к стене.

– За такое оскорбление тебе следовало бы сломать руку, – прошептала я ей на ухо, – но я прощу, если скажешь, кто был в моем номере.

– Я сейчас закричу, – прохрипела она.

– Конечно, закричишь. Когда ломают руку, всегда кричат, потому что очень больно.

– Ты не посмеешь. Я заявлю в милицию.

– Я сама заявлю. Скажу, что меня обворовали в твое дежурство. Если не сядешь на пару лет как подельница, то уж стоимость похищенного ты мне точно выплатишь. Поверь на слово: мало не покажется! Ты со мной вовек не разочтешься. А если беспокоишься насчет перелома, так я скажу, что ты неудачно упала. Вон у тебя какие каблучищи! На таких немудрено и поскользнуться на паркетном-то полу.

Я надеялась, что мои доводы ее проймут, но дама мрачно молчала. Тогда, чтобы немного ее вразумить, я подтянула руку повыше. Она дернулась и пронзительно взвизгнула.

– Видишь, уже больно. А будет еще больней, – назидательно заметила я. – Давай колись. Иначе калекой сделаю.

– Я тебя засужу, – просипела она.

– Размечталась! Свидетелей нашей беседы нет, а следов я не оставлю. Не тяни время, рассказывай.

Признаваться ей не хотелось, но боль была ощутимой, и она все-таки заговорила:

– Она пришла вчера днем. Сказала, что ты крутишь шашни с ее мужем. Задурила голову мужику, и тот совсем от рук отбился. С ним она ничего сделать не может, а тебя хотела бы проучить. Попросила разрешения заглянуть в номер.

– И ты, добрая душа, не отказала. Сколько она тебе дала?

– Двести рублей.

– Продешевила! Нужно было просить четыреста, она бы не отказала. Ну это твоя проблема! Рассказывай дальше.

– Она пообещала серьезно не вредить. Сказала, распотрошу шмотки этой дряни, отведу душу и уйду. Потом она вошла в номер, а я осталась стоять в коридоре.

– На стреме, – уточнила я. – Ключ где взяли? Я свой с собой унесла.

– У меня есть запасной.

– Ясно. Дальше что?

– В номере она, как и обещала, пробыла недолго. Вышла, отдала деньги и ушла.

– А ты как собиралась выкручиваться? Знала же, что я вернусь и потребую ответа.

– Сказала бы, что постоялица сама все и разбросала. Я и теперь так в случае чего утверждать буду.

– Пожалуйста! Только говорить тебе это придется со сломанной рукой. Перелом будет осколочный. Обещаю.

Для убедительности я еще немного поднажала, и этот довод оказался действеннее всяких слов.

– Что за женщину ты впускала в мой номер?

– Не знаю. Никогда раньше ее не видела. А если даже где и встречала, внимания не обращала. Самая обыкновенная.

– Рост? Черты лица? Прическа? Цвет волос? Ну? Быстро!

– Не помню!

– А если постараться? – поинтересовалась я, слегка надавливая на руку.

Дама скривилась и просипела:

– Страшненькая. Может, потому так сильно и мажется. Хочется ей, бедняжке, себя хотя бы немного приукрасить. А волосы я не разглядела. У нее голова косынкой была повязана.

Только начала раскладывать вещи по местам, как раздался стук в дверь. Сначала я решила, что вернулась дежурная по этажу, и хотела без разговоров послать ее подальше. Потом сообразила, что стук был чересчур деликатным для такой решительной дамы, как она, и крикнула:

– Войдите!

Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель бочком протиснулась пожилая женщина. Увидев царивший в номере беспорядок, она замерла в растерянности.

– Я, кажется, не вовремя, – пробормотала дочь Галлера, испуганно озираясь по сторонам.

– Не обращайте внимания! – воскликнула я, сгребая с кресла одежду и швыряя ее в чемодан.

Вероника Галлер озадаченно проследила за полетом разноцветного вороха, потом перевела взгляд на меня:

– Вот, шла мимо и решила зайти. Вы оставили свой адрес и сказали, что в случае чего...

– Садитесь, пожалуйста, – торопливо пригласила я.

Она опустилась на краешек кресла, поставила сумку на колени и крепко сжала ее руками.

Понимая, что пришла она не просто так, я с надеждой спросила:

– Удалось что-то вспомнить?

Вероника Валерьевна покосилась на меня и с легкой нотой раздражения процедила:

– Я же говорила, нечего вспомнить. Я почти ничего не знаю об отце. Он ушел из жизни, когда я была совсем крохой.

«Вспомнить ничего не можете, рассказать нечего, но зачем-то вы пришли ко мне», – подумала я, задумчиво глядя на нее.

Вероника Валерьевна потеребила застежку сумки и нервно выпалила:

– Может быть, я ошибаюсь, но у меня создалось впечатление, что вас интересует отнюдь не биография отца, а его картины. Вы, как и те, другие, что приходили до вас, хотите знать, куда они делись.

– Ну в этом нет ничего странного, – осторожно промолвила я. – Ваш отец был великим художником, и исчезновение его картин не может не волновать людей, болеющих душой за наше культурное наследие. Если вы можете помочь...

– Я же сказала, что ничего не знаю! – уже не скрывая раздражения, прервала меня она.

– Может, стоит расспросить свою мать?

– Мама ничего вспоминать не хочет. На ее долю выпали такие испытания... И потом... Если даже она и знает, что произошло с картинами, ни слова не скажет. После всего, что случилось с ней и отцом, мама обижена на весь белый свет. Да и как я могу спросить, если после вашего визита она со мной не разговаривает? Сердится, что я ослушалась и впустила вас в дом.

– Я ей не понравилась?

Дочь Галлера слабо махнула рукой:

– Дело не в вас. Просто после возвращения из лагеря мама замкнулась и не хочет никого видеть. Раньше она такой не была. Правда, этого я тоже не помню, но мне тетка-покойница рассказывала.