Чтение онлайн

Н вот мне и конец пронеслось, пронеслось в голове. Двое всадников спрыгнув с коней, отходили меня ногами, до потери сознания и привели в чувство окатив водой. О сопротивлении не могло быть и речи, сил не было. Как цепную собаку, на верёвке, окровавленного, грязного шатающегося меня подвели к кострам, начали допрашивать на ломаном русском:

— Твоя русин?

Холодок страха зашевелился под ложечкой, я задумался, что отвечать, кто я, коль бабка украинка, дед русский, прадед с по-донья, глаза карие, волос, тёмно-русый, а живу сейчас на Вологодчине, среди славян, мерян, веси. Вспомнились друзья, Вовка, Курянин Данил, лихой татарин Янгур, Черниговец Горын, дети жёны. Рассмотрев на своих светлых штанах, свою же кровь, усмехнувшись прохрипел:

— Русич я.

— Откуда?

— С Вологды.

— Зачем наших воев стрелял? — Он повёл рукой на раненых и трёх убитых.

— Хотел полон отбить.

— Глупый Рус. — Засмеялся половецкий старшина. — Они не с Вологда, зачем жизнью за чужих рисковать? И зачем сразу кровь пускать. Подошёл бы к моему костру гостем и договорились бы миром.

— Родня они мне, да и не миром ты их от домов своих увёл.

— Ты глупый человек, но смелый воин. Оставайся у меня, получишь коня, саблю, богатый станешь. Твоих друзей, что в степь коней угнали, всех убили, ибо они трусы, коль бросили тебя.

Ага-а, подумал я, Данька ещё жив, ежели они не знают что нас двое всего. Кто-то из степняков принёс мой лук бросил рядом с моим же тулом.

— Всех пятерых? — Изумился я сплёвывая кровавый сгусток.

— Всех пятерых! — Громко засмеялся половец, отдал какое-то распоряжение и пятеро всадников, в полном вооружении, ускакали в ночную степь.

— Ну что? Станешь моим войном.

— Нет, не воин я. — Выдохнул я, мутнея сознанием.

— Не воин но лук у тебя кароший.

— Охотник я.

— Правильно, — засмеялся половчанин, — ты не воин, и даже не охотник, ты теперь мой товар.

Меня обыскали, вытащили засапожник, отволокли к толпе полонян и привязали к общей верёвке.

Пленные молчали, боясь избиения кнутами. Да и что им было спрашивать, если они слышали кто я и зачем здесь.

Тело болело, голова кружилась, глаза опухли и плохо открывались. Хотелось отдыха, сна и покоя. Вскоре я провалился в тяжёлый болезненный сон, трясясь от озноба. Сквозь багровую дремоту я почувствовал, как с двух сторон меня кто-то обнял и стало теплее. Я был благодарен своим соплеменникам, которые прижались ко мне, чтобы согреть.

…С рассветом меня разбудил конский топот, это вернулись с ночных поисков половецкие табунщики. Глаза с трудом раскрылись. Бородатый мужик слева и молодой парень справа лежали, прижавшись ко мне спинами.

— Благодарствую други. С меня не убудет— С трудом ворочая языком, прохрипел я.

— Не зарекайся кмет, бо путь наш долёк. Дойдём ли живя?

— Ничего, дойдём. Меня Владом кличут.

— Елизар я. Пахарь. — Отозвался мужик.

Молодой парень промолчал.

Половцы начали спешно собираться. На запасных лошадей грузили тюки с награбленным, седлали свежих коней, заливали костры, раскидывали угли, набирали воду в бурдюки. Кнутами подняли нас, дали напиться воды. По степнякам было видно, что они очень злые, разговаривали меж собой отрывисто, нервно. Из двадцати человек осталось двенадцать. Курянин трёх дозорных зарезал и я, стрелами, трёх точно. Лихо мы с Данькой погуляли в ночи.

— Интересно, о чём они говорят? — Тихо проговорил я.

— Знамо дело о чём. — Отозвался Елизар, — старшой их кричит, что в степи пятеро наших було, а его полотва упирается, говорит, что десяток и что десять коней не хватает. Он их своими матюками кроет, мол как так десять и не одного не словили. Переживает их старшой, что мало их, своих же боится повстречать в поле, бо отымут добро и полон, да посечь могут. У нас с ихним ханом сейчас замиренье, вот и боятся ватажники наказанья.

Я вспомнил про курянина и усмехнулся, во он их помотал.

… Шли медленно. Иногда свистели плети, подгоняя отстающих пленников. Часа через два свернули к реке и сделали привал.

………………………………………………………………………………………………………………………………………

Скрип гружёных телег затих, лошади фыркали, чуя воду. Утреннее солнышко уже припекало. Нам дали сухих лепёшек. Есть не хотелось, но Елизар тихо буркнул, держа связанными руками сухарь:

— Ешь паря, а то последние силы уйдут. Идти долёко, а упадёшь добьют.

Я нехотя принялся грызть сухарь, размышляя о возможном побеге. Путных мыслей в голову не приходило.

— А что Елизирар, часто наших в полон уводят? — Тихо обратился я к пахарю.

— Ныне не часто. Наши то князья с ихними породнились, потише стало. Но и народ наш далече от городов и лесов не селился, а как степь поспокоилась, так пошёл обратно на свои земли, где пращур скот пас, да земли ратал.

— А рази степи раньше наши были? — Спокойно спросил я.

— А то как жа! — С подозрительным интересом посмотрел на меня пахарь, — на Брянских землях раньше северяне жили, остальные роды южнее. — Ты шож это, былин не слухал?

— Слухал, но в них мало говориться о землях наших, только о хоробрах, да чудищах, таких как соловей разбойник.

— Да какое ж он чудище? Сам ты чудище. — Елизар отвернулся и принялся за сухарь.

— Ну как же, свистел то он как убийственно!

Елизар хмыкнул в бороду и ответил:

— Человек то был. Сильный, могучий и по правде живущий. Соловка абы кого не трогал, а Соловей прозвище его было, тому как свистать мог аки соловушка чисто, с разными коленцами, да так громко, шта на всю округу слыхать было. Песни петь любил. — Пахарь прожевал твёрдую лепешку и продолжил, — Жил то он в селе Девять Дубов. Свое название то сельцо получило благодаря древнему пню, что стоял аккурат посерёдке селения. Задолго до Соловья, годов за пять сот, на этом пне выросли девять дубков-отростков, да так тесно сплелись меж собя, что превратились в могучий, витой дубовый ствол кружиной с избу и не найти было места лучше под гнездо для дозора лихому Соловке. Когда князь Володимир велел старую веру искоренять, народ ушёл в леса, а Соловей собрал хоробров и давай княжих людишек трясти, дабы дальше не совались, — пахарь помолчал, как-бы припоминая события и продолжил, — потом Илюша пришёл со своими воями, ну и …

На Елизара опустилась плеть, он сгорбился и сморщился от боли. Я хотел было возмутиться, но кнут резанул острой болью по плечам.

— Пить, вода бери. — Раздался голос половца.

Кожаное ведро перешло от Елизара ко мне и черпая речную воду связанными руками, я кое-как похлебал.

Лежащий рядом молодой парень не поднялся. Надсмотрщик хлестнул его плетью, но тело не отозвалось на удар.

— Помер. — Обдала жаром догадка.

Ведь шёл бодро, бодрее меня. Произошедшее было странно и горько.

В этот момент бездыханное тело перевернули. Под ним на траве лежал не тронутый сухарь.

— Как же так? — прошептал я.

— Он позавчЁра ещё замолчал. Сказал, что к своим уйдёт и замолчал, призывая свояво Чернобога. Сдержал-таки слово. Силён духом был сей муж. — Проговорил, крестясь Елизар.

— К каким своим? — Выдохнул я.

— К жонке да чаду грудному, что живьём, на его глазах, в избе, половчанами подожженной, сгорели. Молодые степняки, крики услышав, сами бросились дверь вышибать, да поздно было, а он сердешный так связанный и смотрел на огонь и выл аки волчонок…