Фантастика 2002. Выпуск 3
Шрифт:
«Лауреатов» «Гриадного крокодила» выбирали члены 580 любителей фантастики при Московском дворце пионеров. Для этих начитанных и дерзких мальчишек Генрих Саулович был главным авторитетом.
В течение 1963 года мы, комиссия, подготовили сборник фантастики и предложили его бакинскому издательству Азернешр. Наша с Лукодьяновым небольшая повесть «Формула невозможного» дала название сборнику. В него вошли также: два рассказа Максуда Ибрагимбекова, рассказы В. Журавлевой, И. Милькина и В. Антонова, эссе Г. Альтова «Машина открытий». Мы привлекли к участию в комиссии симпатичного улыбчивого детского писателя Эмина Махмудова. Два его рассказа, переведенные с азербайджанского Бахгамовым и Лукодьяновым, не были, конечно, шедеврами, но годились для того, чтобы в сборнике был представлен и местный колорит.
В Азернешре сборник приняли благосклонно: ну как же, фантастика выдерживает большие тиражи, издательству это выгодно. Редактором назначили Фаика Мамедова, человека с седыми бакенбардами. По-русски Фаик говорил хорошо. Ну, думали мы, все в порядке, сборник пошел в производство.
И вдруг он застрял, будто уткнулся в невидимую стену. Шли месяц за месяцем — и наконец Фаик Мамедов заявил нам, что включил в сборник пьесу поэта Новруза Гянджали. Задержка тем и объяснялась, что эту пьесу срочно переводили с азербайджанского на русский. Естественно, я попросил дать нам пьесу прочесть. «Прочтете в верстке», — ответил Фаик, покрутив свои бакенбарды.
В мае 64-го поспела верстка. Мы прочитали пьесу Новруза Гянджали «Сокровища сгоревшей планеты», заверстанную в конце сборника, — и пришли в ужас. Это была жалкая пародия, не имевшая отношения ни к фантастике, ни к литературе вообще.
С бакинского космодрома отправляется «в созвездие Центавра» звездолет, во главе экипажа космонавт Аяз. Перед отлетом появляется пожилой садовник Ами, он принес семена бамбука.
«РЕНА. Да разве семена этого растения так уж нужны?
АМИ. А как же? Нужно думать и о плохом, чтобы достичь хорошего. Вдруг… вы попадете в такой мир, где будет недостаточно кислорода. Посеете эти семена (показывает маленькие мешочки с семенами), и через 10–15 лет этот мир превратится в рай…
РЕНА. А что это за цветы?
АМИ. Розовая герань! Эти растения все время будут очищать воздух на корабле…»
Мудрец Ами прячется в корабле и «зайцем» отправляется в полет. Экипаж дружно поет песню «Среди звезд». А следующим утром на «научную станцию наблюдения» врывается
Фатьма, бывшая уборщица космодрома, а ныне пенсионерка. Пропал ее муж садовник Ами!
«ГУЛАМ. Может быть, он в милицию попал?
ФАТЬМА. Послушай, что мой муж — хулиган или вор? Ты на свой аршин не мерь!..
ГУЛАМ. Тетушка, зачем же вы сердитесь? Ну, пропал он…
ФАТЬМА. Послушай, что мой муж — курица, чтобы пропасть?
НИКОЛАЙ ЮРЬЕВИЧ. Фатьма-хала…
ФАТЬМА. Нет, я вас спрашиваю, такой большой мужчина — курица?»
Тут следует ремарка: «Загорается зеленый глазок телерадиофона. Гулам настраивает его. На экране появляется изображение Ами».
«ФАТЬМА. Киши, где ты?
ГУЛАМ. Летит в небе.
ФАТЬМА. Где ты?
АМИ (находясь в невесомости, плывет по воздуху). На орбите. Фатьма, я провожал Рену. Заглянул в корабль, а он оторвался от земли, я свалился в кухню. Береги себя. Прощай».
Эту душераздирающую сцену прерывает ремарка: «…Свет гаснет. Все встревожены. Гулам хватается за ручку приборов».
Нет смысла цитировать дальше. Звездолет достигает «созвездия Центавра», и экипаж высаживается на планету, населенную человекообразными существами, которые разговаривают только стихами. Одновременно туда прибывает американский корабль со зловещим намерением завладеть «залежами радия». Но аборигены прогоняют злодеев, а бакинских космонавтов одаривают чудо-лекарством — «удлинителем жизни». Там еще есть странное животное Бибия, из рогов которого течет целебная молочная жидкость…
Мы безуспешно попытались остановить издание сборника «Формула невозможного», испорченного этой вздорной пьесой. Книга вышла большим тиражом. Мы, комиссия, написали письмо в газету «Бакинский рабочий» — изложили историю сборника и дали оценку пьесе, включенной в него вопреки желанию составителей. Письмо напечатали. Новруз Гянджали поднял шум на весь писательский Союз: что это за комиссия, да как посмели… Его ярость еще возросла после того, как Дмитрий Биленкин, которому Альтов послал злосчастный сборник, опубликовал в «Комсомольской правде» реплику под названием «Не дергайте ручку приборов».
Такого в Баку еще не было, чтобы «нацменьшинство» устроило выволочку азербайджанскому писателю.
Мехти Гусейн вызвал меня и показал гневное письмо Новруза Гянджали. «Он требует, чтобы вашу комиссию разогнали»… Я рассказал, как было «дело». Мехти Гусейн усмехнулся:
«Знаешь, когда Новруз смотрит так, — он прищурил глаза и остро взглянул на меня, — я его боюсь. Он ведь служил в органах… Ладно, продолжайте работать».
«Дело» замяли. Какое-то время мы использовали в качестве поговорок выражения: «Такой большой мужчина — курица?» и «Гулам хватается за ручку приборов». Но потом это забылось, как забывается всякая мура.
Да, чуть не забыл. В часть тиража злополучного сборника, как говорится, вкралась досадная опечатка. В оглавлении стояло: «Сокровища сгоревшей планеты. Пьса».
Все было подготовлено для приема Г. Альтова и В. Журавлевой в Союз писателей: заявления, рекомендации, анкеты. И настал день приема. В кабинете Мехти Гусейна собрались члены президиума СП Азербайджана — все важные, именитые — и расселись за длинным приставным столом. И на этот стол Генрих Альтов вывалил из сумки журналы и книги — свою и Валину — и альманахи и сборники, в которых опубликованы их рассказы. Получилась солидная горка. Кто-то из членов президиума громко поцокал языком. А один из них, с профилем усталого кондора, по своему обыкновению, погрузился в дремоту.
Я, конечно, не был членом президиума, но присутствовал как председатель комиссии по фантастике.
Первой обсуждали Валентину Николаевну Журавлеву. Члены президиума не без интереса смотрели на молодую красивую женщину. Прочитали рекомендации, задали несколько вопросов — Валя ответила своим тихим голосом. Президиум проголосовал, «против» не было никого, и Мехти Гусейн поздравил Журавлеву.
Настала очередь Альтова. Все шло по накатанной дорожке, небо было ясным, безоблачным. Прочитали рекомендации, анкету, кто-то спросил что-то касающееся биографии. И тут, как назло, очнулся от дремоты член президиума, похожий на старого кондора. Прикрыл рукой зевок и спросил: «А почему вы ничего не пишете о нашем Азербайджане?» На формальный вопрос Альтову бы ответить общей, ни к чему не обязывающей фразой — дескать, есть такое намерение… ну, в общем, отбрехаться бы. Но не таков был Генрих Саулович. Он сдвинул брови. Он стал похож на пловца перед прыжком в воду. И — обрушил на кондора, на президиум гневную тираду. Ее смысл заключался в том, что фантастика не может замыкаться в национальные рамки, она имеет дело с проблемами всего человечества, а вы не можете это понять…
Члены президиума никогда не слышали такое. Они заговорили между собой по-азербайджански, а Мехти Гусейн постучал карандашом по графину и, прервав Альтова, объявил голосование. «За» не проголосовал никто.
Мы вышли из кабинета Мехти. Я был расстроен. Валя со слезами на глазах бросила Генриху, что он вел себя как дурак. А он, упрямый и непреклонный, молча спускался по лестнице. Волосы его торчали как козырек надо лбом.
Какое-то время спустя я обратился к Мехти Гусейну с просьбой снова рассмотреть вопрос о приеме Альтова в Союз писателей. Мехти холодно ответил: «Мы никогда не примем этого человека. Он нас не уважает».