Чтение онлайн

По всему Киеву и Ровно, по всей Украине убивали немецких офицеров, всяких бургомистров и прихвостней из местных. Бывало, что прежние хозяева квартир, занятых «завоевателями», выбирались из подвалов, куда были согнаны, и расправлялись с «постояльцами».

Было похоже на то, как если бы к карте Украины кто-то поднес спичку снизу – вот на Ровенщине затемнело пятнышко, почернело, потянулся дымок… и вспыхнул огонек, живо поедая бумагу, испещренную буковками – «Житомир», «Умань», «Киев»…

Только в реале горела не карта, полыхала всамделишная Украина.

Первыми дрогнули румыны. Сдаваться было некому, поскольку враг оставался невидим, и «мамалыжники» стали разбегаться. Дезертирство приняло такой размах, что уже никакая дисциплина, никакие наказания не могли затормозить процесс распада.

Немецкие власти визжали в телефоны, требуя у Берлина немедленной поддержки в подавлении «бунта унтерменшей», а в столице рейха настаивали на «временных и локальных трудностях».

Однако, когда счет убитых оккупантов пошел на десятки тысяч, настала пора вмешаться.

Восемь дивизий были сняты с фронта, чтобы подавить восстание в тылу. Это-то и было целью операции «Меркурий» – оттянуть с передовой немецкие части да связать их боем, чтобы они подольше на фронте не показывались, ослабить линию обороны фрицев – и облегчить жизнь Красной Армии.

Из записок П. А. Судоплатова:

«…Серов арестовал Кост-Левицкого, являвшегося одно время главой бывшей независимой Украинской Народной Республики. Хрущев незамедлительно сообщил об этом аресте Сталину, подчеркивая свои заслуги в деле нейтрализации потенциального премьера украинского правительства в изгнании. Кост-Левицкого этапировали из Львова в Москву и заключили в тюрьму. К тому времени ему было уже за восемьдесят, и арест этого старого человека сильно повредил нашему престижу в глазах украинской интеллигенции.

Когда мне приказали дать оценку того, насколько важно задержание Кост-Левицкого в Москве, я в своем докладе Берии, который затем был послан Молотову, подчеркнул, что задержание это ни с какой точки зрения не оправдано. Напротив, следует предоставить Галиции специальный статус, чтобы нейтрализовать широко распространенную антисоветскую пропаганду, и необходимо немедленно освободить Кост-Левицкого, извиниться перед ним и отослать обратно живым и невредимым, дав возможность жить во Львове с максимальным комфортом. Это должно быть сделано, естественно, при условии, что он, в свою очередь, поддержит нашу идею направить в Киев и Москву влиятельную и представительную делегацию из Западной Украины для переговоров о специальном статусе для Галиции в составе советской республики Украины.

Тем самым было бы оказано должное уважение местным традициям. Молотов согласился. Кост-Левицкий был освобожден и выехал обратно во Львов в отдельном спецвагоне.

Это предложение было моей первой открытой конфронтацией с Хрущевым и Серовым…»

– По местам стоять, к всплытию готовиться! Рулевым – дифферент три градуса на корму, малый ход!

«Катюша» прибывала к пункту назначения. К Лофотенам субмарина подходила со стороны океана, после чего вошла в узкий залив, где вода почти колыхалась, походя на лист седой стали.

Пасмурное небо нависало над скалами, тронутыми цепкой растительностью, а на берегу скучились постройки – у самой воды стояли на сваях сараи-стаббюр, между которыми были протянуты жерди – на них сушили треску, – а дальше располагались приземистые домишки с двухскатными крышами, крытыми не тесом или шифером, а дерном.

Кровли зеленели травой и даже кустами.

Глянув в перископ, Мюллер сказал:

– Точно вышли! Это хозяйство старого Олафа. Подходить лучше всего во-он там, где рорбу стоит.

– Рорбу? – нахмурился Лунин.

– Это рыбацкая хижина.

– А-а… Там глубоко?

– Метров пятьдесят точно. Берег скалистый, отвесно обрывается.

– Надо было ночью… – проворчал Эйтингон, посмотрев через оптику.

– Ха, ночь! – фыркнул Пупков. – А полярный день не хочешь? Здесь круглые сутки светло, и так будет до второй половины июля. Белые ночи, понял?

– Да ну вас, с вашими полярными штучками…

В центральном посту рассмеялись.

– Высаживаемся!

Наум первым покинул лодку, по трапу, не замочив ног, сойдя на берег. Тут было красиво – суровая, холодная и не яркая красота Севера трогала в душе какие-то забытые струнки. Может, чего от предков передавалось? Кто знает, может, у него в пращурах – охотники на мамонтов?

Вода в заливе отливала стылым металлом, острые скалы вокруг вымахивали до размеров гор, на которые по промоинам карабкалась трава.

Ветер дул сильный, но тучи, серые с синим, унести не мог – облака толклись по всему небу. Лишь изредка полог туч разрывался, и свет падал на скалы, на пологие берега у их подножий, кое-где тронутые низкорослыми, хилыми деревцами.

– Тучи – это хорошо, – сказал Турищев, большой спец устраивать немцам пакости в виде диверсий. – Самолеты не заметят.

– Ага, – буркнул старлей Ивернев (этот был из пограничников). – Радиолокаторы – заметят. На Лофотенах авиачасть стоит.

– Это не здесь.

– А у меня вся надежда на другое, – сказал Эйтингон.

– На что, товарищ старший майор?

– На наше нахальство, товарищ старший лейтенант! Вряд ли немцы ожидают русский десант у себя под боком. Для них это чересчур. Ладно, идем знакомиться с Морсетами. Народ, не разбредаться! Тулитесь у зданий и глядите в оба – нельзя, чтобы нас с воздуха заметили не те, кому надо.

– Поняли, товарищ старший майор!

Педер Морсет уже стоял на пороге дома. Сам хозяин, седобородый Олаф Мильсен, сидел рядом на лавочке, пряча под лохматыми бровями маленькие синие глазки.

Он настолько ушел в себя, что, пожалуй, и не видел гостей. Во всяком случае, старый Мильсен не обращал ровно никакого внимания ни на прибывших, ни на рубку подлодки, выглядывавшую из воды.

Морсет сказал что-то, улыбаясь и кивая на старика. Мюллер перевел:

– Олаф давно не откликается на голос, никого не узнает, доживает свои дни в покое.

– Понятно, – кивнул Наум. – У вас все готово?

– Все готово, – проговорил Ганс. – Они ждут. А «Тирпиц» сейчас во-он там, стоит в заливе на якоре. Отсюда не видно, только с соседнего острова можно разглядеть. Педер говорит, что надо спешить и все провернуть этой ночью…