Чтение онлайн

— Лев Захарович, а в детский дом нельзя?

— Можно. Потом решим этот вопрос. Централизованного фонда помощи детским домам еще нет, мы только работаем над этим. С твоей подачи, кстати [418] . Сашка кивнул. Машина как раз остановилась возле неприметной двери черного входа серого мрачного трехэтажного здания с зарешеченными окнами, проехав мимо центрального крыльца. Мехлис протянул Сашке химический карандаш: — Расписывайся, и пойдем. Сашка послюнявил карандаш и, не задумываясь, расписался под заявлением, вернув бумаги Мехлису. Тот взял бумаги, положив их обратно в планшет. — Мне только заявление, свидетельства потом заберешь. Они твои. А сейчас пойдем, у меня времени не так и много.

Сашка кивнул и, открыв дверцу, покинул машину, следом за ним вылез Мехлис. Глубоко вздохнув, он потянулся и кивнул на деревянную дверь входа: — Пойдем.

Тихий темный коридор с рядами глухих дверей. Откуда-то тянуло запахом пищи и чем-то затхлым. Лев Захарович, дойдя до одной из дверей, бросил Сашке: — Жди здесь, — а сам без стука зашел внутрь. Минут через пять вышел вместе с сухой, длинной, как жердь женщиной с недобрым взглядом, зябко кутающейся в пуховую белую шаль. Женщина, бросая опасливые взгляды на Мехлиса, произнесла:

— Пойдемте за мной. Они прошли еще дальше по коридору и поднялись по скрипучей деревянной лестнице на третий этаж. Запах пищи стал сильнее. — Вот. Это здесь. Она собралась было открыть дверь и зайти в помещение, но была остановлена властным жестом Мехлиса.

— Саша, иди. Там Валя. А мы с Евдокией Степановной тебя внизу подождем. У нее в кабинете. Закончишь, подходи туда. Только постарайся недолго, у меня действительно мало времени.

Сердце парня пропустило удар и забилось как сумасшедшее. Он как в тумане кивнул Льву Захаровичу и, ничего не видя перед собой, шагнул за дверь. После мрака коридора глаза резанул свет, льющийся из окон. Большой зал с тремя рядами узких панцирных коек и тумбочками между ними. На двух койках сидит маленькая стайка девочек, которые услышав, что кто-то зашел испуганно посмотрели на Сашку. Худенькие, с бледной кожей и осунувшимися лицами, одетые в серые скромные платьишка и бритыми наголо головами. Они были совершенно похожими друг на друга, как сестренки-близняшки. Если бы не глаза. У всех разные. И в то же время одинаковые. Не детские глаза людей познавших горе и боль. Но один взгляд, будто кувалдой ударил в грудь парня, выбив из него воздух и заставив, как вкопанному встать на пороге. Такой родной и забытый взгляд мамы и Альки. Сашка, с трудом взяв в себя в руки, буквально выталкивая из горла слова, сипло произнес:

— Здравствуй, Валя. Ты меня помнишь?

Валя смотрела сквозь кружащиеся за окном снежинки на опустевшую дорогу, на которой только-только улеглась поземка, поднятая скрывшейся за поворотом эмкой. На бледных, обветренных губах девочки впервые за несколько недель или месяцев, она и сама не помнила, когда последний раз улыбалась, появилась улыбка. А по щекам катились слезинки. Ей было хорошо и страшно. Хорошо от того, что она снова не одна, что у нее появился братик. Да еще какой! Самый настоящий Герой Советского Союза! А страшно, потому что он уезжает на фронт и она опять может остаться одна.

Валя вспомнила его сразу, как только он появился в дверях их комнаты. Да и как было забыть, того странного летчика, который принял ее за кого-то другого, а потом чуть было не погиб, вывозя их из голодного Ленинграда. Валя зябко повела плечами. Ей было так страшно, когда их непонятный летательный аппарат начало кидать из стороны в сторону. Некоторые дети заплакали, и она сама тоже плакала. А бойцы и девушка, летевшие с ними, метались по салону, стараясь их успокоить. Правда, болтанка быстро закончилась, а потом был довольно жесткий удар о землю, и спустя несколько минут их стали быстро выводить на улицу. Они стояли неподалеку от люка, ожидая, когда загрузят в подъехавшие грузовички не способных передвигаться ребятишек. Валя хорошо видела, как бойцы на руках вынесли сначала Сашу, а потом одну из девушек и, быстро погрузив их в машину, куда-то увезли. Лицо парня было бледным, а по гимнастерке расплылось кровавое пятно, а девушка так и вовсе была вся в крови. Вале тогда стало так жалко этих незнакомых ей летчиков. Почти так же как маму. И тетю Капу.

При воспоминании о родных улыбка пропала, а лицо девочки исказила гримаса боли. Перед глазами мелькнула мама, уходящая на службу. Худая, бледная, с впавшими глазами. Она подошла к лежащей на кровати и укутанной в старый отцовский полушубок дочери и, погладив ее по голове, чмокнула в нос. А потом вышла из дома и больше не вернулась. А через два дня умерла тетя Капа. Просто утром не встала с кровати и все. Вале тогда стало очень страшно оставаться в одной комнате с тетей — неподвижной, холодной, с застывшими, уставившимися в потолок мертвыми глазами. Она стала стучаться к соседям по коммуналке, но ей никто не открыл. Странно. Дядя Иосиф должен был быть дома. Наверное, ушел получать паек. Да и Левины почему-то не открыли. Валя села в коридоре и стала ждать, когда вернется кто-нибудь из соседей. Но никто не пришел. А потом стемнело. Очень хотелось кушать, было жутко одной и холодно. Пришлось вернуться к себе в комнату. Тетя Капа все так же лежала, ее белое лицо с блестевшими в наступившей темноте мертвыми глазами вызывали пробирающий до самого нутра ужас. Валя подбежала к телу и быстрым, судорожным движением натянула на это пугающее лицо одеяло. Стало немного легче, но все равно было очень страшно. Еще и печка почти потухла. Дура! Чего сидела, ждала?! Теперь чтобы разжечь дров больше уйдет, а их и так совсем мало. А сейчас, когда она осталась совсем одна, где их брать? Да и еду тоже. Надо поискать карточки, где-то должны быть, но это завтра. Валя привычно настрогала щепочек и раздула буржуйку, кинув туда несколько дощечек от разломанного ящика. Весело и уютно затрещал огонь. На мгновение показалось, что вот-вот вернется со службы мама. Валя оглянулась на дверь. Вот же кулема! Дверь не прикрыла! Пришлось вставать от теплой печки и идти закрывать, чтоб тепло не уходило. На обратном пути подошла к столу, налила в металлическую кружку воды и отломила себе кусочек сухаря. На столе осталась вторая половинка, точно такая же, как и была у нее в руках, величиной чуть меньше половины ее детской ладошки. Дошла до буржуйки и поставила на нее кружку, пусть греется кипяток. А сама маленькими кусочками стала откусывать грубый черствый хлеб, подолгу рассасывая кусочки. Это было ее изобретение. Она не жевала хлеб, а сосала его, гоняя во рту. Так казалось сытнее. Голод не унялся, живот все так же сводило, но стало немного получше. Обжигаясь, выпила кипяток. От тепла и еды сразу осоловела. Кое-как доползла до кровати и, закутавшись в тулуп, уснула.

Утром проснулась от холода. Кружилась и очень болела голова, появился кашель и озноб. Наверное, простыла вчера, когда сидела в коридоре. Опять раздула огонь в печке и доела остатки хлеба. Еле-еле нашла карточки. Были они у тети Капы под подушкой. И зачем она их туда спрятала? Еще раз постучалась к соседям. Никто так и не открыл. Куда ж они все подевались?! Очень хотелось кушать. Одного хлеба было мало. Раньше мама со службы приносила еду: крупу, вяленую рыбу, крахмал, один раз даже сахар принесла. А сейчас все продукты кончилась. Надо собираться и идти отоваривать карточки. Куда идти Валя знала, ходила с тетей Капой. Но одно дело идти с взрослой женщиной, а другое самой. Карточки могли отобрать или украсть. В очереди говорили, что и убивают за них, Валя сама это слышала. Самочувствие становилось все хуже и хуже. Ломило кости, дышалось тяжело. Однако, деваться некуда, оделась и пошла на продпункт.

Стоило выбраться из колодца двора на улицу, как холодный промозглый ветер бросил в лицо колючий снег. Девочка покачнулась, неожиданно накатила дурнота, еще сильнее заболела голова. Пристроившись в спину шагающему в нужную ей строну прохожему, Валя шла, наклонив голову от ветра и механически переставляя ноги. Как же тяжело идти, а еще этот ветер! Девочка не заметила, как мужчина, шедший впереди, пошатнулся и, заскользив по наледи, упал, перекрыв ей путь. Она шла и шла пока не споткнулась о лежавшее поперек дороги тело. Упав, увидела прямо перед собой такие же мертвые, как у тети Капы глаза. В ужасе девочка скатилась с трупа в снег. Попыталась встать, но сил уже не было.

Вале повезло, полузамерзшую ее нашел патруль. Девочку отправили в детский дом санаторного типа, куда свозили таких же, как она ослабевших от голода, оставшихся без родителей детей. Там их немножко подкармливали, оказывали медицинскую помощь и отправляли на Большую землю. Так она встретила своего теперь уже братика. Когда Саша кинулся к ней на аэродроме, она сначала испугалась. А потом ей стало жалко этого парня, захотелось подойти к нему, обнять, что-нибудь сказать. Но Валю крепко держала за руку девушка в летной форме, а спустя мгновение парень уже пришел в себя и дал команду к погрузке.

И вот он ее нашел. Специально искал. Такой же одинокий, потерявший всех близких, как и она. Пришел и предложил ей стать его сестрой. Вот так вот просто. Валя даже сначала не поняла, что хочет от нее этот летчик. А когда поняла, не поверила. А Саша ее уговаривал, предлагал подумать, пока он с фронта не вернется. Глупый он, хоть и старше! Чего тут думать?! Она согласилась сразу. Как он обрадовался! И одновременно расстроился, что нельзя забрать ее к себе сразу. Обещал сделать это, как только вернется с фронта. Просил подождать, месяц или два и все решится. Конечно же, она будет ждать! Даже дольше будет ждать! Главное ей есть, кого ждать, она снова не одна!

— Ты только вернись, братик! Останься живой! А я тебя подожду! — шептала девочка, бездумно выводя линии на промерзшем окне.

Мехлис хмурил лоб, изредка бросая на Сашку задумчивые взгляды. Он словно хотел что-то сказать, но никак не мог решиться. Странное, абсолютно несвойственное армейскому комиссару поведение. Наконец, решившись, он начал разговор:

— Александр, я постараюсь решить твой вопрос без этого, но может получиться так, что мне придется усыновить вас с Валей.

— Это обязательно? — в принципе, парень был и не особо против. Лев Захарович ему нравился. Если б еще не его фанатизм! Только бы не начал опять агитировать за комсомол! То, что рано или поздно в организацию придется вступить, было понятно. Но становится комсомольцем, просто потому что так надо, без веры и понимания, считал для себя неприемлемым. Он видел, как относятся к комсомолу, к партии окружающие его люди. Для них это было нечто огромное и основополагающее, такое, за что можно и нужно отдать жизнь. Именно этого Сашка и не понимал. Погибнуть, защищая Родину — долг каждого, но вот погибнуть за торжество чьих-то там идей, казалось ему, по крайней мере, странным. Правда, парень и не стремился понять эти идеи. Сильно не до того ему было.