Чтение онлайн

– Пока не могу сказать. Все зависит от дальнейших отношений с орденом. А то, что они изменятся, отчасти благодаря тебе, это уже точно. В одном из локотств уже отказались отдавать ребенка-мага. И император на это не отреагировал. Карающие, конечно, все равно забрали, но сам факт… Скоро ордену будет не до тебя. К тому же у них сейчас внутри раскол. Нет уже той веры в магический круг. Нет…

Под перестук колес кареты по булыжной мостовой было о чем подумать. Не то чтобы тысячник дворцовой стражи врал. Но остался налет недосказанности. Нужен я еще зачем-то империи. Ой, как нужен. Хотя и вариант моей смерти от рук ордена тоже будет ей выгоден. Хитрит Оскоран. И вообще, весь этот конфликт с орденом… Если император разругается с магами, кто будет поставлять ему эликсир вечной молодости?

– Что невеселы, либалзон Ларит? – Старший моей охраны сидел во дворе трактира, натирая клинок.

Вообще старшим его называть язык не поворачивался, так как из тройки нанятых мной воинов он был самым молодым – приблизительно мой ровесник. Этих ребят я нанял луну назад, когда сменил свою шикарную карету на эту скрипучую колымагу, и расставаться пока с ними не собирался – довольно дисциплинированные и не сующие свой нос в чужие дела ребята. Действительно профессионалы. У них даже разрешение на ношение арбалета было. Правда, только вне стен городов.

Мое решение смены антуража на более скромный, то есть Крота с ребятами, возникло благодаря фобии. Мне за каждым углом чудились либо маги, либо жаждущие моей смерти имперцы. С одной стороны, я понимал, что это глупость, с другой… «Когда сосед алтырь, то зим в жизни может оказаться на одну, да больше». Поговорка о перестраховке, кстати, родилась не на пустом месте. Немало случаев, когда соседство с полумагами спасало жизнь людям. Поэтому дома рядом с алтырскими всегда были чуть дороже.

– Да так, неурядицы, – присел я на бревно рядом с ним.

– Опять ходит с глазами, полными слез?

– Есть такое. Ты-то откуда знаешь?

– У меня отец руки на себя наложил из-за такой.

Разговор шел о Ласе, моей беде и моей прелести в постели… В постели это был нежный ангелочек с проклевывавшимися рожками похоти. Она была то нежна и чувственна, то настолько ненасытна… И все это сплеталось в такие безумные ночи, что просто не описать. Даже мне, магу, было сложно удовлетворить эту нимфу. Хорошо, что Валейр приучил меня к отсутствию полноценного сна. Но это ночью… Днем же она становилась невыносима. Нет, она не устраивала истерики, не требовала ничего. Ну почти ничего, кроме ласки. Только… как бы объяснить. Начать хотя бы с разговоров. Говорить с этой девушкой было не о чем. Совершенно. То есть она была настолько неумна, что дальше некуда. Увидев курицу, она умилялась и тут же задавалась вопросом боли при выходе из птицы яйца. А уж то, что из яйца потом вылупляется птенец… Она разок отказалась есть яичницу с мотивировкой: это цыпленок. И ладно бы так. Но ведь она забывала об этом разговоре буквально за пару рук. И вновь: «Смотри, какая курочка. Интересно, а откуда в ней берутся яйца?» Не представляете, как бесит. И при всем этом страсть к разговорам была у нее маниакальная. Нисколько не меньше, чем страсть к плотским утехам. А если не будешь с ней разговаривать, то она сжимается, отворачивается от тебя и тихонько, совершенно беззвучно плачет. Это так больно задевает… То же самое касается какой-нибудь безделушки, которой она хотела бы обладать. Причем зачастую можно даже не догадываться о ее желаниях. Просто плачет, прижавшись в уголок. Не зря балесс называют куклами. А самое мерзкое, что я ведь знаю: она не виновата. В такое ее превратили маги. Маги… Ласа очень сильно воспитала во мне ненависть к ордену.

Зачем я взял ее с собой? А я не брал. Меня вполне устроило, если бы ее заперли в какой-нибудь высокой башне, а я бы потом явился… Хотя вот сейчас, зная об истинном положении дел, я бы и не явился. Но суть не в этом. Я ее не брал. Это было проявление чувства юмора дворцового тысячника. Он даже записку мне передал. Я когда распахнул дверцу предназначенной для меня кареты, Ласа первым делом сунула мне этот пергамент. А в нем всего два слова: «Тень мужа». Как бы объяснить… Есть такая… даже не пословица, высказывание: «Жена – это тень мужа». Значение несколько двояко. Вообще, в прямом смысле, это высказывание зародилось по поводу того, что, если жена, извините за подробность, имеет непомерный вес, значит, самомнение мужчины превышает его возможности, поскольку услуги алтырей не так уж и дороги. Двоякость же заключается в разного рода интерпретациях. Мол, если жена из богатого рода, а муж – наоборот… Короче, тень мужчины должна соответствовать ему самому. И вот тут-то и крылся весь смысл юмора Оскорана: жена – рабыня. Возможно, конечно, это мои комплексы…

– Как это произошло? – задал я вопрос старшему, скорее, из вежливости, чем из реального интереса к тому, что же произошло с его отцом.

– Мама умерла при родах сестры. Отец тосковал, но не показывал виду. Сестренка маленькая. Мне самому всего зим восемь было. Балзонство опять же. Чуть глаз не туда – горн своровать что-либо пытается. Жениться еще раз отец не хотел из-за нас. На то время ему было всего чуть за тридцать. Мужик, можно сказать, только вошел во вкус… Дела шли в гору, вот он и решил купить балессу. Наверное, разумное решение. Детей они не приносят. На наследство не претендуют. Потратился один раз – и в твоем распоряжении чудесная благородная лара. Только вот… Я, конечно, не пробовал. Но, думаю, что слишком чудесная. Не знаю, как вы держитесь, а отец по утрам был осунувшийся, нервный, только с ней ласковый. Если не растягивать историю, то в какой-то момент он не смог держать балзонство в перчатке, так как отдал свою душу ей. Возможно, мы бы худо-бедно протянули. Воруют горны везде, но ведь в меру. Только, как сейчас понимаю, однажды корень стал подводить отца. И вот тут-то… Я мал, конечно, был. Но только я и не испытал этой мерзости на своем корне. Благо не мог. Отец однажды застал ее в конюшне. Точно не могу сказать, что там произошло, но двое рабов в тот день головы лишились. Отец запил. А та кукла вообще словно с ума сошла – и давай… со всеми. Ну не могут они без этого. Отец поймал на ней одного из воинов охраны. Того казнить просто так нельзя. Но… отец вынул клинок. Был суд. Воина отправили в рабы. В итоге… Отец повесился. Балзонство разорилось, и родственники скупили его. Нас с сестрой воспитал отец того самого воина.

На некоторое время повисло молчание. Потом мой охранник продолжил:

– Я не могу порицать, либо хаять…

– Я понял, – перебил я его. – Спасибо.

Бывший либалзон кивнул и принялся чистить оружие дальше. А я остался со своими мыслями наедине. Я не знал, что с ней делать. Собственно, где-то внутри – и не хотел с ней расставаться. Только ведь полная демаскировка. Если кто-то захочет пройти по моим следам, то достаточно будет ее одной. Не так много знатных путешествуют с балессами. Отпустить ее… Куда? Это же как раз родственница той курицы. Спать с ней… Собственно, сегодня слезы Ласы были как раз по этому поводу. Просто не так давно до меня дошло, что это умственно больной человек. Не знаю как местные, но у меня, после такого осознания, желания не было. Причем уже ночи три. Продать свою супругу… Тут без вариантов. «Потерять», как выразился Лумм, у меня рука не поднимется.

– Запрягай, – дал я команду Кроту, так звали моего старшего.

Он глянул на небо. Вздохнул. И, протерев клинок напоследок, вставил его в ножны. Я ухмыльнулся про себя. Крот никогда, за исключением сегодняшнего разговора, не говорил напрямую. Сейчас он намекнул на погоду. Ветерок был порывист, что предвещало ливень как минимум. А до следующего более-менее достойного поселения было около двух дней пути. Очень не хотелось парню толкать телегу, когда небесная вода развезет дороги. Я понимал его, только фобия гнала вперед.

Ласа, выходя из трактира, со вздохом покосилась на пирожные – огромная редкость для трактиров.

– Дайте десяток, – попросил я подавальщицу.

– Есть только пять… – испуганно произнесла она.

Я кивнул.

День ехали без всяких препятствий. Изредка накатывал кратковременный дождик, не успевавший сильно намочить почву. А вот в ночь… Остановились мы, когда в сумраке стали накатывать волны ливня. Разбивать шатры уже не было времени, и я, велев распрячь лошадей, пригласил всех в карету. Давно я так неудобно не спал. С одной стороны – запах вспотевших мужиков, с другой – порывы ветра, качавшие карету так, словно это пушинка. В разгар бури я вдруг изъявил желание выйти в лес.

– Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя!.. – орал я первое, что пришло на ум.

Непогода не приносила неудобств. Наоборот. Я почувствовал себя частью стихии. Магия бурлила, разогревая тело. В магическом зрении вокруг бушевали вихри. Я поднял руки и разверз молнии по верхушкам сосен. А-а-а! Как же прекрасно! Я стал двигаться, стараясь проскользнуть меж капель дождя. Понятно, что мне это не удавалось, что только придавало азарта. Я метался. Я рычал. Я наслаждался. Я был свободен. Только сейчас я понял, насколько силен…

Утро было восхитительным. Бывает так: рассвет еще только брезжит, а ты уже исполнен сил. Природа сменила свой гнев на милость, и теперь лес окутывала тишина. Лошади на месте. Люди дремлют, не мешая одиночеству… Просто хорошо…

– Завтрак готовить? – прервал идиллию спокойствия голос Крота.

– Нет. Поехали. Позже остановимся.

Смысла пытаться разжечь костер не было – лес промок насквозь.

Пока карета покачивалась на корнях деревьев, пересекающих грунтовую дорогу, я достал свои документы. Свои – это значит либалзонские. В смысле, Элидара. Меня настоящего. Вернее, фальшивого, но настоящего в этом мире. Короче, свои, и всё.