Чтение онлайн

— Вот если бы все учителя так занимались с ребятами! — воскликнула она с воодушевлением. — Я бы, наверное, осталась без работы.

— Ничего, — откликнулся я. — Стали бы ловить взрослых бандитов.

— Ну тогда бы и взрослых бандитов не стало, — произнесла она убежденно. — Ведь они не рождаются такими, а становятся под воздействием среды, на фоне равнодушного отношения окружающих.

— Хуже равнодушия — лицемерие, — принялся философствовать я. — В школе говорят одно, дома — другое… Учителя твердят: учись, трудись, будь честен, а родители хвастаются, как им удалось кого-то там объегорить, обсчитать или что-то тихонько унести с работы… Тащи с завода каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость…

— Это даже хуже лицемерия, — вздохнула моя собеседница. — Это — двуличие… Ведь на разных там собраниях те же родители голосуют как надо или даже выступают с правильными речами…

— А что ребята видят в магазинах, столовых, в транспорте, просто на улице?.. — подхватил я. — Хамство, обжуливание и то же равнодушие… И вся наша педагогика просто разбивается об эту повседневную мерзость, как стакан о бетонную стенку…

— Ну ты все-таки слишком пессимистично смотришь на нашу действительность, — возразила Лиля. — Большинство у нас вовсе не хапуги и хамы. Они честно трудятся, занимаются общественной работой, участвуют в самодеятельности…

— Откуда же берутся остальные?

Она посмотрела на меня в упор и сказала без тени улыбки:

— Из школы.

Видимо, я должен был устыдиться. Я не устыдился. В школе я без году неделя и честно выполняю свою работу, которую мне пришлось спешно осваивать по учебникам и методичкам за пару месяцев, вместо пяти лет в пединституте. И потом, за меня самого сначала взялся оборотень в погонах, оказавшийся, к тому же, еще и предателем. Ну или кем-то вроде… Разумеется, к этой аргументации я прибегать не стал. Просто кивнул, соглашаясь, что все: и плохие и хорошие граждане приходят в общество из школы. И учителя несут ответственность за допущение в своей работе брака.

Мое молчаливое согласие показало собеседнице, что тема себя исчерпала, и она стала рассказывать о себе. О том, что училась в моей, 22-й школе, что хотела поступать на юридический факультет, но решила, что сначала надо набраться опыта и пошла в школу милиции. По окончании ее служила в Приречном УВД, потом ее назначили инспектором по делам несовершеннолетних второго отделения. Живет она с мамой, а отца у нее нет. Он тоже был милиционером, но погиб на посту… В общем — изложила мне свою анкету.

Это заставило меня задуматься: знает ли Лилия Игнатьевна, что я пусть и не женат официально, но все-таки не совсем свободен? Может у нее есть на мой счет какие-нибудь пусть не планы, то хотя бы — надежды? Девушка она красивая, но явно не из тех, кто согласен на внебрачные утехи. Так что дальше совместного поедания мороженого у нас вряд ли зайдет. А — жаль. Тем не менее, не стоит отталкивать эту красотку раньше времени, надо бы сказать ей что-нибудь доброе, ласковое. Вон как у нее горят глазки!

— Я понимаю, что ты пошла в милицию в память об отце, — сказал я, — хотя девушка с такой внешностью могла бы стать актрисой…

Комплимент оказался несколько неуклюжим. Лиля фыркнула и проговорила:

— Чтобы стать актрисой, красоты мало, нужно еще и талант иметь…

— А это можно проверить. Приходи к нам в студию, на пробы.

— Приду! — неожиданно пообещала она.

Да что это такое! Опять стало не о чем говорить. Я уже перестал понимать, зачем мы вообще с ней встретились?.. Нет, ухаживание за девушкой, без вполне определенной цели — это явно не мой стиль жизни. Надо либо изменить принципы, либо перестать валять дурака. К счастью, мы быстро допили кофе и доели мороженое. Пора отправляться на прогулку. На морозце можно даже не разговаривать. И молчание это будет оправданным. Да и наговорился я уже за последние дни. Откровенно говоря, больше всего мне хочется, чтобы все от меня отстали… Может морду кому набить?

К счастью, милиционерша почувствовала мое настроение и безропотно позволила себя проводить.

Дома Илга встретила меня как обычно. Поцелуй в щеку. Кормежка ужином. И обмен необязательными репликами. Я старался не думать о том, что живу с женщиной, которая знает и, вероятно, умеет что-то такое, о чем мне, вроде бы самому близкому ей человеку, и ведать не положено. Это кажется противоестественным. Особенно — такому шовинисту, как я. Вот тебе и равноправие полов.

Утром я опять поехал в «Литейщик», заниматься с девочками. Кстати, они оказались куда толковее и ответственнее пацанят. С ними я не чувствовал, что просто отрабатываю зарплату. На этот раз Эсмеральда в спортзале не появлялась. Хорошо это или плохо, я не знал. Может ее покровитель велел ей держаться от меня подальше, а может их, наконец-то, замели. Я бы не возражал. Воздух в городе явно стал бы чище. И не только в городе. Во всей стране.

По окончанию занятий я вышел на заснеженную улицу и пошел к остановке автобуса. В городе уже ощущалось приближение Нового года. Прохожие тащили елки, усыпая их иголками тротуары. Покупатели брали магазины штурмом, сметая с прилавков все, что могло обеспечить праздничный стол блюдами, которые во все другие дни горожане не могли себе позволить. В окнах домов можно уже разглядеть блеск елочных гирлянд, а магазинные витрины были разрисованы снежинками и елочными шарами.

Я вдруг вспомнил, что в детстве начинал ждать новогодних праздников с ноября. Хотя в тех местах, где мы жили с родителями, снег бывал только высоко в горах, но мне чудилось, что они обязательно поделятся им с почти безводными долинами у своих подножий, и тогда начнется настоящий Новый год. Однако к исходу декабря воздух становился только суше и горше. Величественные ледники словно выпивали из него последние капли влаги. Каждый год солдаты привозили с горных застав ели, так что праздник, не смотря на отсутствие на улице снега, получался самым настоящим.

В Доме Офицеров устраивались утренники для детей и карнавалы для взрослых. Мне всегда хотелось повеселиться именно со взрослыми, а не водить дурацкие хороводы с сопливыми сверстниками. Взрослые же не лезут на табурет, чтобы прочитать стишки Деду Морозу. Они танцуют, целуются и пьют шампанское. И едят конфеты с мандаринами сколько влезет. Однако, когда я вырос, мы уже покинули крайний юг Советского Союза и у меня появились другие интересы.

А ведь сейчас я — то есть, Вовка Данилов — с нетерпением считает дни, оставшиеся до встречи Нового года, предвкушает подарки и праздничное застолье. А еще больше — каникулы, которые освободят его от нудного просиживания штанов за партой. Кстати, и у меня тоже начнутся каникулы. Можно будет не ходить ни в школу, ни в спортобщество. Ведь родители маленьких каратистов, наверняка, развезут их по бабушкам и дедушкам, ну или в какие-нибудь более интересные места. Может и мне куда-нибудь смотаться? Ну хотя бы — в Москву!..

— Гражданин Данилов, — вырвал меня из мечтаний до омерзения знакомый голос. — Можно вас на пару слов?

Я обернулся. Уже знакомые мне синие «Жигули-2103». Вот только за рулем ее сидел другой водитель. Мужчина. Не в форме. Он даже вышел из салона. Не представился и удостоверения не предъявил. В общем я мог проигнорировать его желание пообщаться, но тот догнал меня и перегородил путь. Интересно, если я ему сейчас дам по рылу — это будет квалифицироваться как хулиганство или как нападение на сотрудника правоохранительных органов?

— Если я «гражданин», вызывайте повесткой, — пробурчал я.

— Извините, товарищ Данилов, — произнес Киреев почти заискивающе. — У меня разговор не официальный. Давайте сядем в машину. Холодно.

Ну да. Он был в пиджаке и брюках, а на улице стоял мороз. Что ж, пусть померзнет, сукин сын.

— Ничего, потом согреетесь, — сказал я. — Я с вами долго лясы точить не собираюсь.

— Как хотите, — не стал возражать тот. — Хотя дело важное… И вас оно касается непосредственно.

— Ага, как удар по башке ночью в подворотне, — хмыкнул я.