Чтение онлайн

— Мы будем жить… — я прошептал, крепко сжимая Нату в руках. — Мы, приговоренные к смерти, но не покорившиеся ей! Мы — обреченные жить! Под новым солнцем и в новом мире! Несмотря ни на что! Мы! Будем! Жить

…Наверное, на этом и нужно было закончить мой рассказ о тех днях, когда мы, ведомые надеждой, пересекли приречные степи и, миновав проход меж скал, вышли в прерии. Там мы встретили тех, встречи с кем так долго ждали — людей долины. Судьба — а, может быть, воля случая, дала всем нам еще один шанс… Новая община, возникшая на берегу Синей реки, выстояла в кровопролитной борьбе за само право жить. Враг был уничтожен, казалось, больше никто не мог угрожать форту. Последующие события показали, что это не так. Но уже ничто не могло сломать тех, кто прошел через смерть. Тех, кто выжил и был готов жить дальше, зная, что они — ОБРЕЧЕННЫЕ ЖИТЬ!

Крики и шум сражения понемногу затихли. Победители спешно осматривали все закоулки, кусты, ямы-землянки, где находили и добивали уцелевших врагов. Несколько самцов бросились в ущелье — и Он решил, что те сейчас разделятся. Это было плохо — их и так стало слишком много в этих скалах, дальше оставаться незамеченным уже трудно. Но нюх и зрение голокожих, куда хуже его собственного, кроме того, они поглощены иным делом и вряд ли станут обращать внимание на окрестные холмы. А зря… Он бы не один раз обвел все внимательным и цепким взором, прежде чем поверить в то, что здесь нет других хищников!

Оставшиеся собрали всех убитых в одно место — и он увидел, как их сбрасывают в разлом между камней, туда, где его чуткий нос улавливал запах тления и помоев. Что ж, ему не придется долго искать свой ужин… Правда, более нежное и сочное мясо самок было бы предпочтительнее — но эти, почему-то сбрасывали в расщелину только мертвых, чужих самцов. Своих убитых они уложили на выломанные из завала бревна. Он вгляделся — похоже, они никого не оставили в живых! У гладкокожих все неправильно! В его стае, после того, как добыча поймана, принято немного поиграть с жертвой! Впрочем, двух, из дурнопахнущих, пока еще не убили — самки заставили их встать на колени и чего-то ждать.

Ушедшие вернулись. Он насторожился — среди этих вновь появился тот, странный… так похожий на него самого. Не внешне — Он даже изобразил подобие усмешки, оскалив клыки, делающие честь матерому волку. Нет, гладкокожий нисколько не напоминал членов его стаи. Такой, как и все они — плохо видящий, медлительный и слабый. В орде Урхора слабых не любили. Слабый ли? Здесь, среди своих, этот — самый опасный! И Урхор в этом краю лишь потому, что видел его прежде! А себя — глазами этого…

Самцы-гладкокожие, быстро прошли в самый центр лагеря, где их уже поджидали остальные. Все о чем-то громко кричали, потом один резко взмахнул лапой — и один из тех, кто ожидал на коленях, стал заваливаться на землю. Второго грубо подняли и навесили ему на передние лапы куски жесткой травы. Через какое-то время они собрали многое из вещей новых, встали полукругом возле сложенных бревен, где сложили убитых, и зажгли под ними огонь. Он поморщился — огонь был ему знаком, он даже умел им пользоваться… но почти всегда предпочитал, есть мясо сырым. Но эти не собирались никого есть — они просто ждали, пока огонь громадного костра пожирал тела, сложенные на его вершине. Наконец, они ушли, унося с собой двух самок на ветках… Напоследок, тот, опасный, шедший последним, остановился и посмотрел на место сражения. Он снова замер — этот вожак гладкокожих, похоже, что-то заметил… или понял?

Он свел скулы, пряча блеснувшие клыки — настороженность гладкокожего ему не понравилось… Слишком внимательно тот водил своими суровыми глазами по окровавленным камням. И он ощущал еще что-то… Этот, со знакомым запахом, так похожим на его собственный, сжимал в руке страшное оружие — резко блестящую палку! — и был опасен! Он был из этих! Но, он был и как остальные самцы его стаи! Странно…

Человек не уловил его запаха… Более того, он повернулся и зашагал прочь, вслед своим.

Урхор соскользнул вниз. После ухода этого странного охотника, здесь, в расщелине между скал и этих грубых сооружений, никого живого не осталось. Почти… Нос Урхора уловил еле слышный вздох — кто-то из недобитых, лежа в теснине, захлебывался в луже крови и вонючих отбросов. Он спокойно вытянул одного с самого верха — глупые охотники… бросить столько еды! Стон повторился — кто-то, едва живой от полученных ран, упорно не хотел умирать. Урхор, оторвав сочный кусок, и, утолив первый голод, решил посмотреть…

Самец лежал на животе, чуть в стороне от прочих. Он пытался шевелиться, и Урхору стало смешно — с такой дырой в боку эта добыча не доживет и до утра! Если раньше его не разорвут в куски соперники вожака стаи по ночной охоте — большие и мрачные звери с жесткой бурой шкурой. Или любые другие — и таковых сейчас найдется немало в лесу, среди быстро темнеющих скал. Он проглотил мясо, довольно отрыгнул и одним прыжком оказался внизу, среди множества убитых. Тот, с раной, даже пытался встать! Урхор наступил ему на спину, несколько мгновений раздумывая — оторвать уцелевшему голову, или, сломать позвоночник? Когда он уже решил, что стоит попробовать разорвать раненого, вбив свои когти в спину — тот, наконец, смог что-то произнести…

— … Мама… Мамочка!..

Урхор поразился — этот, из новых, не был самцом! Как он мог так ошибаться? Он резко отскочил, потом поддел лежавшего и перевернул его на спину. Его удивленным зрачкам открылось искаженное болью лицо… Лицо самки! Урхор не сдержал рыка… Самка была привлекательна и даже не так плохо пахла, как все они, когда он внезапно оказывался на их тропе! Наверное, она не пахла страхом… Он склонился к ране — пожалуй, та вкусная и холодная вода в горах, сможет помочь ей, так же как помогла ему, когда он вытаскивал кусок острой палки из своей ноги. Эти, убившие всех здесь, тогда едва не убили его самого — и он лишь в последний момент успел спрыгнуть в обрыв. А самка могла пригодиться! Холодными ночами, когда в берлоге сыро и не греет даже шкура, украденная у этих. Притом, ее всегда можно съесть!

Урхор взвалил невесомое тело на шею — груз едва ли ощущался… взрослые остророгие, наверное, были даже тяжелее! Он ухватил свободной лапой ранее оторванную ногу одного из убитых и стремительно понесся прочь — уже слышалось заунывное шарканье громадных когтей… Следовало самому не стать добычей других охотников за мясом!

Луна лишь на миг осветила широкую и сплошь покрытую густыми волосами спину звероподобного — и тот пропал в ночи, столь же невидимый и неслышный, как сама ночь…

Над долиной всходило солнце. Багровое Нечто, всплывая своим огненным краем где-то далеко за каньоном смерти, устремляло жаркие алые крылья на покрытые снегом вершины гор, отражалось от них ослепительным светом и заливало им прерии — от предгорья на юге и до Каменных Исполинов, на севере, от желтых песков запада и до Синей реки, на востоке. И повсюду, куда проникал этот свет, просыпалась жизнь. Отряхивались от росы растения, устремляя к живому теплу свои листья, над травами начинали порхать неисчислимые сонмы бабочек, стрекоз и пчел, на камни, погреться от ночной прохлады, выползали ящерицы, среди ветвей деревьев зазвучали первые птичьи крики. Среди бурых трав стали мелькать мощные, покатые спины овцебыков, на полянки выходили семейства пхаев, изредка попадались огромные, никого и ничего не боящиеся туры… Настороженные стайки кролов и джейров, прячущиеся ночью среди густых колючек, появились возле берегов рек для утреннего водопоя. Все спешили насладиться первыми, еще не самыми сильными, утренними лучами.

Мы считали его солнцем — не было и не могло быть на небе другого светила, дарующего нам свет, тепло и саму жизнь. Изменилось все, что нас окружало — неизменным осталось именно оно. Прожив первые и самые трудные месяцы без его тепла, мы научились ценить эти лучи. Все остальное кануло в вечность…

Катастрофа, причин которой мы не знали, дотла истребила привычный нам мир. В ее безжалостном котле сгорело наше прошлое, были разрушены старые привычки и устои, похоронены былые устремления и надежды. Оставались только мы сами — внезапно и грубо вырванные из уничтоженного прошлого. Прошлое прошлым — а в настоящем мы стремились выжить.

Но, не все… Повезло немногим. Из миллионов — лишь тысячи уцелели во время наступившего ада, из тысяч — лишь десятки смогли приспособиться ко всему. Остальные — не перенесли наступившие лишения, и их тела добавились к множеству безвестных могил, которых и могилами назвать нельзя. Странные и жутковатые создания нового мира не давали покоя и мертвым, пожирая останки везде, где они находились.

Внезапно и чудовищно изменившиеся растения, жутко мутировавшие животные, первые страхи и наступивший голод — люди пережили все. Мы не были к этому готовы, каждое познание нового мира оплачивалось чьей-то кровью, а чаще — жизнью. А когда в долине наступил относительный покой, когда те, кто смог, поступились прошлым ради настоящего, когда мы просто стали принимать все, как оно есть — пришла банда. Проведшая все это время в мрачных и заваленных штреках, питающаяся начале скудными запасами, заготовленными не для них, и, продолжившая поедать уже запасы иные… отрезанная от поверхности непреодолимыми завалами, более полугода пробивающаяся наружу, и, наконец вырвавшаяся на свободу — банда принялась насаждать в прерии дикий и бесчеловечный порядок своих собственных законов. Почти все склонили головы перед натиском озверевших в беспределе ублюдков в человеческом облике, почти все сдались на милость тех, кто и понятия не имел о милости… Кроме нас. Горстка отчаянных охотников, наполовину состоявшая из женщин, совершила то, что оказалось не по силам прочим — встала на дороге у бандитов, заслонив собой само будущее этой долины. И победила! Трупы уголовников были разбросаны по всем прериям, где их, еще живых владельцев, настигала жалящая стрела, острый нож или страшный удар боевого топора. Окончательная битва произошла в предгорье, где у банды строилось их главное логово. Почти никто не ушел, груды погибших остались лежать, сваленные в расщелину прямо возле места побоища. Но и мы не обошлись без потерь. И, самой болезненной, для всех нас, а более всего — для меня, оказалось ранение Наты, моей подруги, с которой судьба свела меня, в первые месяцы после катастрофы.