Чтение онлайн

Да, то была бесконечно долгая зима для двух самых несчастных женщин замка Солрунг: для моей матери, дикарки Анладэль, и для моей мачехи, миледи Ольвин.

И, да, бедная узница считала Риту своим недругом до того самого дня, когда Старая волчица не поведала ей о своём разговоре с хозяйкой замка.

Вот тогда Анладэль и поняла, что всё это время Рита была не её тюремщиком, а её телохранителем.

***

– Слушай меня внимательно! Запоминай! Дважды повторять не стану, – с порога заявила Старая волчица. – Отныне есть будешь только то, что я лично тебе принесу. И пить тоже, разумеется. Дверь в комнату запирай изнутри, особенно на ночь! Открывай только милорду и мне! Слышишь? Никому больше. По замку одна не броди! Если вдруг кто тебе велит идти куда-то, позовёт с собой, прикажет – отправляй всех подальше! Всё ясно тебе?

– Что случилось? – Анладэль смотрела на свою надзирательницу в полнейшем недоумении.

– Ничего не случилось. И не случится. Уж я об этом позабочусь! Я ей не позволю, нет. Будь спокойна! Ишь, чего удумала! Покуда я жива, не допущу!

– Рита, я не понимаю…

– А тебе и не надо! Делай, как я велела! Больше от тебя и не надобно.

– Если уж начала, то договаривай! Я должна понимать. Должна знать, чего опасаться.

–А то ты не понимаешь! – всплеснула руками Старая волчица. – Так подумай! Ну! Кого тут можно и нужно бояться? Кто тебе зла может желать?

– Любой, – безразлично пожала плечами лэмаяри.

– Так уж и любой! – хмыкнула Рита. – До чего ж ты, девка, глупа! Эх, если б только тебя дело касалось, я бы смолчала! Она тоже право имеет. Коли две бабы не поделили чего, так тут уж каждая за себя. Всё по-честному. Да и то, не по совести выходит… Ты-то тут как птица в клетке, совсем одна. Что ты против неё можешь? Но она же на дитя замахнулась! Дитя погубить! О, Всеблагая Мать Мира, прости ты её! Нет, не позволю!

– Рита!

– Да что тут непонятного? Ты и прежде для миледи была, что кость поперёк горла. А теперь она и вовсе обозлилась. Только я не дам ей тебя сгубить. Потому что ты нашему милорду счастье подарила. Я хочу, чтобы он своего сына увидел. И чтобы мальчик его стал Солрунгом править, когда настанет его черед. Не должно дочерям получить власть отцовскую! У Ольвин сердце жестокое – не умеет она любить, даже девочек своих не умеет. А дети, когда без любви, как сорная трава – ничего доброго из них не вырастет! Не хочу я, чтобы место милорда Форсальда однажды Аделина заняла, или вовсе чужак какой, который её в жены возьмёт. Погубят они этот замок. А ты никого не бойся! Если станешь слушать меня, то всё по-нашему будет! Родишь сына милорду – он тебя ещё пуще ценить станет! Как королева жить будешь.

– Умом ты повредилась, Рита! Я никто, – горько воскликнула Анладэль. – И сын мой будет здесь никем! Если успеет на свет родиться… Неужто миледи Ольвин и вправду избавиться от меня решила?

– Так и есть. Сама мне сказала давеча… – Рита вздохнула тяжело, села подле лэмаяри. – Берегись её, девонька! Страшное она удумала!

И Старая волчица поведала без утайки обо всем, что услышала утром от владетельной госпожи.

***

– Если бы моя мать узнала о замысле Ольвин чуть раньше, когда она только появилась в замке, вести эти не напугали бы её, но скорее обрадовали. Ведь она и сама мечтала только о смерти. О возможности избавиться раз и навсегда от своей горькой участи, от позора, от ненависти, что сводила её с ума! Да, все эти долгие зимние месяцы она жила где-то на грани безумия! В сердце её скопилось слишком много противоречивых чувств, и от этого невозможного соседства не было спасения. Душа её металась в поисках спасения, но сбежать от себя невозможно. Она ненавидела Форсальда, как только можно ненавидеть того, кто отнял у тебя абсолютно всё: дом, родину, честь, семью, любовь, гордость, небо над головой! А ещё море…

Кайл улыбнулся грустно – наверное, вспомнил то самое море, на берегах которого он вырос.

– У лэмаяр привязанность к морю так же сильна, как любовь к родителям. «Дети моря»… Спящее море – это то, без чего им не жить! Только вообрази, она – лэмаярская миледи, дочь Старейшины, в одночасье потеряла всё! Но злой судьбе и того показалось мало. Небеса распорядились так, что Анладэль полностью зависела от виновника всех её мучений. Представить себе невозможно, что творилось в её сердце каждый раз, когда она была вынуждена терпеть любовь своего господина! Любовь того, кто убил её брата, разорил её дом, надругался над ней самой! Она умирала каждую ночь. И если бы Ольвин убила её тогда, она бы приняла это как дар Небес, как спасение от нескончаемой муки.

Кайл замолчал, и Настя терпеливо ждала, когда он наберётся смелости продолжить. Романова и представить себе не могла, что испытывала его бедная мать.

Чудовищная история, чудовищная…

***

Время шло… И что-то менялось медленно, но неотвратимо. Ведь даже скалы подвластны времени. Пережитое горе сводило с ума, но становилось привычным и обыденным. Даже к ненависти и стыду можно привыкнуть. И Анладэль постепенно привыкла к своему истязателю.

Да и Форсальд стал вести себя иначе. Нет, он по-прежнему брал её силой, не спрашивая согласия, но больше он не смел ударить её. Он дарил ей красивые наряды, украшения и сладости.

А ещё он стал подолгу говорить с ней. Обо всём, что его тревожило, радовало или волновало. О делах военных, о хозяйственных хлопотах, о том, что зима выдалась особенно суровой, о прочих заботах, а ещё о дочерях, и даже иногда об Ольвин.

Она вначале только слушала угрюмо и отрешённо, потом научилась улыбаться или печалиться в зависимости от того, о чём шла речь, а после и сама говорила, отвечала, советовала. И в какой-то момент Анладэль поняла, что перестала быть просто наложницей, вещью, игрушкой для утех.

А ещё, к своему ужасу, она поняла, что теперь рядом с колючим чертополохом непримиримой ненависти в её сердце прорастает тонкий, слабый пока, росток иного чувства…

Это нельзя было назвать любовью. Но она начала привыкать к тому, что в её жизни есть Форсальд, и даже к своей новой жизни стала привыкать. Иногда она ловила себя на том, что ждёт, когда же владетель Солрунга явится к ней и станет рассказывать о том, как прошёл этот день, и что произошло в мире, за стенами её темницы. Ей стало недоставать этих простых вечерних бесед.

А однажды он предложил ей прогуляться на берег… И она плакала от счастья, глядя, как разбиваются о ледяные прибрежные глыбы серые тягучие волны, как чайки кружат над серебряной гладью. Студёный морской ветер словно сдул пыль и паутину с её души. В тот незабвенный день что-то изменилось навсегда.

В тот день Анладэль простила Форсальда, но себя простить за эту слабость она так и не смогла.

***

– А через несколько дней она узнала, что носит под сердцем сына. Его сына! Меня, – Кайл горько усмехнулся. – Бастарда-полукровку, плод противоестественной связи с заклятым врагом, недочеловека. Невозможное явление. И это известие стало тем, что окончательно повергло её разум в пропасть безумства. Потому что по всем законам своего народа она должна была возненавидеть меня так же, как и моего отца. Она должна была сделать всё, чтобы избавиться от меня, раз уж не смогла сделать так, чтобы я вовсе не появлялся на этот свет. Но она не хотела этого! Радость переполняла её душу. Её жизнь, потерявшая всякий смысл, неожиданно обрела его снова. Она больше не была одинока. Она полюбила меня задолго до рождения, в тот самый миг, когда узнала, что я уже есть. И она больше не могла ненавидеть Форсальда той чистой безупречной ненавистью, потому что в ребёнке, что она носила, текла кровь и этого человека тоже. Анладэль больше не хотела смерти. Она знала, что должна выжить. Выжить ради меня. Потому что незаконнорождённый полукровка, сын рабыни, сам рождённый рабом, там, у берегов Спящего моря не имел ни шанса выжить в одиночку! И она приняла помощь Риты и её защиту. И, растоптав последнюю гордость, стала нежна с Форсальдом, дабы и его заполучить в надёжные союзники. Она научилась улыбаться слугам, и другим рабам, и воинам своего милорда, приручая их так же, как её саму приручал Форсальд, постепенно обзаводясь друзьями, вкладывая в их головы мысль о том, что она в этом замке тоже что-то значит. Она сделала всё для того, чтобы я появился на свет! И для того чтобы моё рождение стало значительным и радостным событием для обитателей Солрунга. Чтобы эта новость прозвучала единственно верно: у милорда родился сын и наследник. А то, что он бастард… так в жизни и не такое случается!

Кайл снова замолчал, подкинул ещё несколько поленьев в камин.

– И что же случилось дальше? – тихо спросила Настя.

Ведь как-то же он оказался здесь – значит, замок отца так и не унаследовал.

– Старая волчица сдержала слово – как видишь, я по сей день жив. Хотя, знаю доподлинно, что Ольвин своё слово сдержала тоже. Несколько раз она пыталась отравить Анладэль, но Рита несла свой дозор денно и нощно и не позволила случиться беде. Потом, незадолго до моего рождения, в первые дни осени, мачеха моя пробовала договориться с повитухой – вначале сулила деньги, потом угрожала и ругалась. Да только Ольида на её уговоры не повелась – знала, что уже стара, и недолго ей осталось, потому хотела с чистой совестью предстать перед Великим Небесным. Так вопреки всем стараниям моей мачехи, появился на свет полукровка Кайл. Так назвала меня мать. На языке Древних это слово значит первый, единственный, но оно же несёт в себе иной смысл – один. Может, она заранее предполагала, как сложится моя жизнь… Во всяком случае, имя это предрекло всю мою дальнейшую судьбу. Кайл-Северянин – изгой и одиночка!

Он слегка поклонился, ёрничая. Но Насте было совсем не смешно.

– Не сказать, что детство моё было тяжёлым и горестным. Я не нуждался и не голодал, как многие. Не воровал, не ночевал в подворотнях, как тот же Эливерт. Меня не били. И, пожалуй, даже баловали. По крайней мере, я рос не так, как сын рабыни. Милорд Форсальд был искренне счастлив, когда я появился на свет. Он был щедр и с Анладэль, и со мной. Он не стыдился меня, даже был горд. Теперь никто не мог упрекнуть его в том, что он способен только дочерей плодить. Иногда он возился со мной, как обычно отцы со своими детьми. А ещё я помню, что изредка мы втроём отправлялись на берег. Мы с мамой собирали ракушки у самой кромки прибоя. Вдвоём нас туда не пускали. Статус Анладэль изменился с моим рождением. Её называли теперь миледи, будто она была настоящей владетельной госпожой замка. Никто теперь не следил за ней, как раньше. Но отец мой, зная, что, по сути, идти ей некуда, всё-таки не пренебрёг небольшой предосторожностью – он запретил выпускать меня из Солрунга. Мать могла теперь покидать крепостные стены, бродить по милому её сердцу морскому берегу, собирая раковины и цветные камушки для меня, но только одна. После, когда я чуть подрос, мне разрешили гулять за пределами замка с другой детворой, но, опять же, без матери. При всех переменах между ними, Форсальд не верил Анладэль настолько, чтобы позволить ей быть свободной – он боялся, что оказавшись на воле вместе со мной, она не устоит перед искушением сбежать. Разумеется, её никто не принуждал работать, как иных рабынь, но от скуки она нередко помогала женщинам на кухне или пряла вместе с Ритой. Отец настоял на том, чтобы мы вместе со всей семьёй присутствовали за обеденным столом. С тех пор трапезы проходили в угрюмом молчании, будто это были поминальные тризны. Но милорд не менял своих решений, хоть мать и просила избавить нас от этой почётной обязанности и не искушать понапрасну миледи Ольвин. Иногда мне казалось, что та смирилась со своей участью – так устала от собственной ненависти, что решила забыть о коварных планах. Она старалась держаться на расстоянии от Анладэль, но иногда срывалась и начинала кричать на меня или бросать гневные слова в сторону матери. Тогда я понимал, как тяжко ей укрощать свои чувства, как ярость и злость разрывают её изнутри!