Чтение онлайн

— Если «Одеону» действительно отказано, то правда, мсье, — лучезарно улыбаюсь. Пошлая поза, полная дешёвка, но мне сейчас нужны именно такие фотографии.

— Вы не контролируете действия мсье Граналя?

— Мсье Граналь профессионал в этом деле, и не мне дилетанту его контролировать. Я вообще не планировал никаких театральных постановок, между нами говоря.

— То есть, вы полностью передали управление издателю, мсье Малетин?

— Не просто издателю, а настоящему волшебнику, мсье журналист. Мою повесть ругают все, вы ведь и сами всё читаете, но она от этого становится всё популярнее. Мсье Граналь готовит уже второй тираж. Я сам в шоке, если честно. Даже не пытайтесь поссорить меня с издателем. Он в полном праве отказать вообще всем театрам, и я в это вмешиваться не собираюсь.

— Но ведь «Год Верденской мясорубки» — это практически готовая пьеса.

— Это просто повесть, мсье. Хроника событий, свидетелем которых я стал. Хроника страшных событий. Настолько страшных, что для моих сослуживцев эта повесть — романтическая, приключенческая и даже юмористическая. Я хотел их развлечь, а получилось то, что получилось.

— Вы планируете написать продолжение этой истории, мсье Малетин?

— Я не исключаю этого, мсье. Мирная жизнь у нас только начинается и наверняка в ней найдутся интересные сюжеты для моих героев. Поживём — увидим.

— Какие у вас творческие планы на ближайшее время, мсье Малетин?

— Не знаю, насколько мои планы творческие, но они есть. Озвучить я их не готов.

— Вы монархист, или конституционный демократ, мсье Малетин?

— Вы направо, или налево, мсье Малетин? — копирую картавую дикцию и снова лучезарно улыбаюсь, — я хотел бы пойти прямо, но пока не вижу этой дороги — я убеждённый пессимист, если угодно.

— Но почему, мсье? Вы ведь настоящий любимец Фортуны, судя по биографии.

— Не знаю, как это видится вам со стороны, но для меня пока всё внимание этой языческой богини довольно болезненно. Лучше бы она про меня забыла. Предпочитаю жить пессимистом и наслаждаться неожиданными приятными сюрпризами, чем оптимистом, которому по жизни уготованы сплошные разочарования.

Прощаюсь с Игнатьевым. Завтра у меня поезд на Барселону, а шестнадцатого декабря пароход до Монтевидео. Пароход грузопассажирский, лайнеры в Латинскую Америку не ходят, поэтому добираться будем долго, целых восемнадцать дней, а потом ещё сорок в карантинной гостинице, так что будет время ещё что-нибудь написать.

Париж готовится к приёму Версальской конференции победителей, в состав которых вошли Панама, Гаити, Гондурас, Куба и Уругвай, но не вошла Советская Россия. Алексею Алексеевичу обидно, а я этому рад. Неучастие в этом позорном сборище — крупный политический козырь будущего, который я намерен разыграть в нашу пользу.

Наш Русский Легион Чести уже на пути в Новороссийск. «Белые» наступают по всем фронтам, бывшие союзники (теперь интервенты) расширяют своё присутствие в охваченной Гражданской войной России. Игнатьев прогнозирует разгром «Советов» уже этим летом.

— «Красные» победят, Алексей Алексеевич.

— Шутите, Андрей?

— «Красные» победят и довольно быстро, уже в двадцатом Смута закончится…

Не верит Игнатьев, но мне этого и не нужно. Разговор он запомнит.

— … потом «Красные» расколются, Большевики избавятся от «попутчиков»: меньшевиков, анархистов и левых эсеров.

— А потом? — улыбается Игнатьев.

— Потом к власти придёт «Новый Бонапарт», — улыбаюсь в ответ, — и настанет время Русского реванша.

— Ваши бы слова, да Богу в уши, Андрей.

Сидим в Лоране /ссылка 6: шикарный ресторан на Елисейских полях/, здесь публика не донимает просьбами об автографах, да и появляться в заведениях рангом ниже теперь для меня моветон. Мсье Граналь продал ещё один стотысячный тираж «Года Верденской мясорубки». Продал ещё не напечатанные книги по подписке. Новый тираж дороже, с большим количеством иллюстраций, стоимость по подписке 7 франков, а моя доля составила 250 тысяч. Очень недурно, больше сорока тысяч нынешних североамериканских долларов, примерно шесть миллионов в долларах конца двадцатых годов двадцать первого века, и это пока только Франция. Граналь рвётся на иноязычные рынки, но с этим спешить не стоит. В 1918-м Нобелевская премия по литературе не вручалась, а вот в девятнадцатом у меня отличный шанс. Дискуссия не утихает, критики принялись критиковать чужую критику и уже додумались, что главный посыл в тексте антивоенный, только некоторые тупицы этого не поняли. В общем, люди заняты делом, ищут смыслы в подтекстах и конечно их находят. Будет очень странно, если Нобелевский комитет не отдаст мне победу, а вот уже после этого мы и начнём культурную экспансию

— Он меня слышит. — говорю совершенно серьёзно и даже торжественно, — Скоро вы в этом убедитесь.

Мистифицирую, а куда деваться. Граф Игнатьев занимает важное место в моих планах. Алексей Алексеевич долго и пристально смотрит мне в глаза, потом кивает.

— Скоро. Через год — это скоро.

— Постараюсь к тому времени вернуться.

— Удачи вам, Андрей.

— Сохраните Сикорского для России, Алексей Алексеевич.

— Полно вам, — улыбается «Красный граф», — третий раз напоминаете. Что смогу — сделаю, в этом не сомневайтесь, однако я не волшебник.

Игоря Ивановича Сикорского я встретил случайно. Точнее — он меня встретил. Пришёл на очередную мою встречу с читателями и автограф сессию. Сикорский пришёл ко мне за автографом! Хорошо хоть разговор завязался, я ведь его не признал. Я и понятия не имел, что он сначала искал работу во Франции и только потом переехал в САСШ, а оказывается так. Сикорский здесь и теперь его будет опекать Игнатьев, так что шанс не упустить этого гения у нас есть, как и шанс получить вертолёты гораздо раньше, чем в той исторической реальности.

Мсье Анри Контесон со своей работой пока справляется отлично. Пенсию мне назначили как лейтенанту французской армии, девяносто шесть франков в месяц, плюс сто двадцать франков в год на мундир. Гроши, конечно, но дело здесь не в деньгах, а в статусе, который выше обычного гражданского. Теперь я имею право требовать аудиенцию у военного министра, например. Не знаю, пригодится ли, но пусть будет. В Швейцарии мой адвокат проявил инициативу и учредил сразу две компании, причём не в Лозанне, которая его в итоге чем-то не устроила, а в Женеве и Цюрихе. Он же подобрал мне секретаря. Удивился, что в секретари мне нужен подданый Германии, причём комиссованный по ранению офицер, но отыскал устроившую меня кандидатуру — двадцатипятилетнего бывшего обер-лейтенанта Хайнца Хофманна, до войны студента-филолога. У Хайнца в совершенстве: английский, французский, датский, шведский и норвежский; на разговорном-бытовом: испанский, итальянский и португальский. Плюс он неплохо рисует, очень талантливый парень. А ещё герр обер-лейтенант Хоффман не сломлен, не смотря на отсутствие левого глаза, правым он на всех смотрит как через прицел.

В Германии сейчас очень плохо, пожалуй, даже похуже, чем в России, так что своё место Хайнц ценит. А что? Отличная по нынешним временам работа с отличным жалованием — шестьдесят франков в месяц на полном пансионе, в всех забот — переводить потихоньку «Мясорубку» и организовывать наш быт.

Пароход испанский «Санта Люсия», примерно восьмитысячник с грузом люксовых автомобилей «Испано-Суиза». Латинская Америка сейчас шикует в полный рост, основной рынок сбыта для всякой производимой Европой роскоши. В САСШ народ тоже не бедствует, мягко говоря, но там своих производителей хватает, автомобилей то точно. Пассажиров мало, Рождество народ предпочитает праздновать дома, а не в море, да ещё и «Испанка», из-за которой все американцы ввели карантинные меры. Нам с Хайнцем тоже предстоит провести сорок дней в карантине, но это время мы не потеряем. Мы и сейчас его не теряем. Общаемся по-английски. Мой из далёкого будущего, да ещё и американский, требует совершенствования. Хайнц на меня косится, он филолог и не может не чувствовать иновремённость моего английского, слишком много я использую слов, значения которых приходится пояснять. Так и задумано. Мне этот обер-лейтенант Хофманн не в секретарях нужен, а в высшем руководстве Третьего Рейха, вот я его и мистифицирую, так же как графа Игнатьева.