Чтение онлайн

Так, да не так. Истина - она сама по себе, никуда она не девается. Вероятно, поэтому в некоторых древних языках и слова-то такого нет. За ненадобностью - не иначе. Зато развелось людей, кои преднамеренно ее пытаются скрыть, извратить и подменить. И самое неприятное, что они всеми силами заставляют верить себе, себе подобным и даже платят за это деньги. А кто не согласен, тот подлейший человек и даже враг.

Но Илейко Нурманин, как и Добрыша Никитич, не говоря уже про Алешу Поповича, тем запомнились народу, что любой власти могли противопоставить свою силу богатырскую, свою удаль молодецкую, свое дело правое. Вот и оказались в Былинах. Независимость - это их достоинство. Ну, а недостатки...

Все они умерли, умерли по-разному, и, казалось бы, обессмертили имя свое, вроде бы сами того не желая. Но к сегодняшнему дню мало кто вспомнит нетленное "тело с кукишем" в Киевско-Печорской лавре и тленные тела, опустившиеся в свое время на дно Чудского озера. Так ли важно, по какой причине они ушли на тот свет, гораздо патетичней вышибать слезу умиления "за святую Русь". А духовенство и державное "управленство" в этом деле помогут, им это, в общем-то - раз плюнуть. Лубочные богатыри - самые безопасные богатыри в мире.

А то, что я написал - вероятнее всего, лишь фантазии, вольное толкование народных преданий. Однако каждому придет свой черед, когда станет ясно: насколько далеки мы от Истины, или же, как близко к ней мы подобрались. Лишь бы было желание узнать, а все остальное уже в божьей воле, либо в воле Господа. Кто не верит, сможет убедиться сам, надо только жизнь пережить.

Добрыша Никитич не всегда был главным среди главных. В Пряже, где считалось вполне уместным наряжаться не только по праздникам, но и во вполне рядовые дни, а, точнее - вечера, манерность ничуть не являлась поводом для насмешек. Так у них было принято. Так у них завелось. Даже несмотря на то, что не была Пряжа огорожена крепостной стеной, как, положим Олонец, либо Кемь, но местных жителей это нисколько не смущало. Пусть их, городских, а их и в селе неплохо кормят.

Люди, конечно, были тут самые разные: и злые, и не очень злые, и даже вполне добрые - но каким-то образом они выделялись среди подобных им: тех, что из других населенных пунктов. Вероятно, под влиянием окружающей среды. Природа была вокруг та же самая, что и везде: лес, кристально чистые озера, звери, опять же, бегают, птички всяко-разно перекликаются, рыба молча плавает по своим делам.

Но самые мудрые пряжинцы, которые не обязательно - самые старые, разъясняли случившимся пришельцам: "Степень ощущения счастья у нас - один из самых высоких в районе". Они имели в виду, конечно, район Земного шара, прозванный "Ливонией". Пришельцы с важным видом кивали головами, то ли в согласии, то ли в восхищении, про себя оценивая: стоит ли вербально сомневаться, получится ли драка, будет ли ущерб. И молчали, как правило.

Да и что можно возразить, если местные краеведы подкрепляли свои слова простыми выдержками из санскрита. Пряжа - это pra, что в переводе придает усиление значению последующего слова, и ja - жизнь, ни больше, ни меньше. "Супержизнь" - вот и весь сказ.

Слэйвины, конечно, морды кривили, но тайно - не хотелось им по этим самым мордам получить. Людики и ливвики с некоторым количеством вепсов, впрочем, как и все коренные жители Ливонии, характеризовались буйством нравов. Проще от них убежать, чем их усмирить. А еще проще - убить. Но до этого пока не доходило. Князьев из слэйвинов сюда не набилось, стало быть, подобных распоряжений никто отдавать не торопился.

Мест вокруг Пряжи, где человек мог, вдруг, почувствовать себя частью Мира, ощутить свое единение с Природой и возрадоваться от этого, имелось довольно много. Некоторые из них были известны людям, некоторые обнаруживались самым случайным образом.

Оказавшись поблизости, человека неминуемо полнило чувство, что он - всего лишь песчинка мироздания. Так бывает и среди океана, когда вокруг, куда ни кинь взгляд, одни лишь гигантские водяные горы, а до ближайшей земли - полдня пути и все время вглубь. Но в воде никчемность человеческого существа вызывает страх, перерастая в панику и сумасшествие. На суше же - совсем наоборот. Душа испытывает трепет, граничащий с восторгом, и хочется отчего-то петь. А некоторым и вовсе - плясать. Но больше всего хочется Верить.

Верить, что как бы ни был мал человек, как бы ни было слабо его тело, но душа его сильна той мощью, кою вложил в нее единый Господь. Вложить-то, конечно, вложил, вот учиться пользовать душу каждый должен был самостоятельно.

И тут-то подоспела поповская братия. Без лишних слов и пропаганды они принялись занимать чудесные места. Выстроенные храмы располагались не абы где, а там, где "трепет душевный", где волнуется человек и пытается вопрошать участия Создателя. Здесь-то как раз и появилась возможность направить людей на путь верный и, несомненно, правый. Ну, а те из соотечественников, что заимели пагубную привычку в лесах задумчиво бродить, прикосновением к деревьям касательство к Миру ощущать, мысли выстраивать так, как самому хочется - они все "левые", да и неверные в придачу. В лесах часовен не настроишь, запустеют они быстро и раскатятся по бревнышку.

В Пряже церквей было немного. По крайней мере, в сравнении с Олонцом, либо Ладогой, либо вовсе Новгородом. Глухим краем была Пряжа, обзываемая, порой, как Para-ja (para - "далекий в пространстве", "другой", на руническом санскрите, ja - известное уже слово, примечание автора). Вот здесь и родился Добрыша, прозванный Никитичем.

Близ чудесных мест рождаются чудесные личности, да и вообще, творятся, порой, форменные чудеса.

Крестили Добрышу по старинке, как завелось, то есть в живой воде, которая, как известно, бывает только в реках и ручьях. Редко, когда ручьи имеют свои названия, они журчат себе и в ус не дуют, добираясь до реки, либо озера. Вот к такому-то почти безымянному источнику принесли малого Добрышу. Тот пучил глаза и хватался ручонками за все, что ни попадя. Радостно ему было. Да и как же иначе, если место это было заповедным, сердце человеческое заставляло стучаться в унисон с пульсом Земли.

Ручей бурлил до небольшого бочажка, где вода, успокоившись, образовала малую купель. Взрослому в нее забраться было как-то несподручно - невелика слишком, а вот ребенка в нее запихать - в самый раз. Не насовсем, конечно, а для крещения. В канун праздника Juhannus (Ивана Купала, как принято теперь считать, примечание автора) это было самым правильным и естественным занятием. Потом уже, когда ребенок подрастет, придет его черед креститься огнем: прыгать через Juhannuskokko (костер на Иванов день, примечание автора), пролетая сквозь пламя в один краткий миг. Ну, а позднее кое для кого и третий этап крещения придет - так сказать, мечом. Это уже не для всех, это уже для ограниченного круга. Женщинам припадать к кресту, образованному рукоятью меча, вовсе необязательно. Miekko (меч, в переводе, примечание автора) только для мужчин, но не для всех, пожалуй. Ritari (рыцарь, в переводе, примечание автора) и умереть без своего "креста" побаивается. А у женщин имеется свой puukko (финский нож, в переводе, примечание автора), они ими управляются гораздо искусней, нежели с мечами. Такая вот диалектика.

Место, облюбованное людьми для своих духовных надобностей, было мило и всякому зверью, надобности у которого были вполне приземленные: полакать водицы. Так и считалось, что, коль собрался кто к Pohottaa (от слова "пучить", примечание автора), сначала нужно было оглядеться. Не то вывалишься к купели, а там место занято: сидит какой-нибудь медведь и напивается в свое удовольствие. Чего дальше делать? Кто быстрее медвежью болезнь схватит?

Добрышу принесли со всеми предосторожностями. Пошумели деликатно, подождали чуть-чуть, да и спустились к воде - пусто, зверь весь вышел. Ручей, как ему положено, журчал, пучился пузыриками в бочажке, и в центре купели отражалось небо.

Крестный отец уложил младенца у воды и проговорил причитающиеся по такому случаю фразы, суть которых в произвольной форме была одна: вот, Господь, новый человек, ему жить и развиваться, не отврати лика своего от него, и пусть будет все, как должно быть.

– Omena (яблоко, в переводе с финского, примечание автора), - сказали папа и мама, а Добрыша промолчал, потому что еще не научился разговаривать. Но руками и ногами он владел, будь здоров.

Когда-то давным-давно Змей-искуситель пожалел несчастных болванов Адама и Еву, уговорил последнюю куснуть яблочка, отчего та сразу поняла, что она нага, помимо несчастья обрела краткие миги счастья, и вообще, выбрались они с мужем своим из Эдемского сада, как не оправдавшие доверия. Гад, либо God открыл им глаза путем нехитрой манипуляции с плодом, который всякий уважающий себя человече поминает в особо торжественных случаях.