Чтение онлайн

Мать понимала, что сын ее должен развиваться, чтобы стать таким же, как и его покойный отец. В тихой и умиротворенной Пряже, медвежьем углу, как бы ни жилось в довольстве и сытости, но ничего нового не постичь. Получать знания можно только в столицах.

Добрыша отправился в Новгород, не приобретя даже минимального опыта адаптации к большому количеству незнакомых людей вокруг. У него просто не было таких возможностей. В Олонце подаваться было не к кому, в Ладоге - тоже. А в одном из самых крупных городов Ливонии - Олаф и сын его Магнус - всегда готовы были принять потомка замечательного Никиты Ромахдуса, туда его и выслали.

Добрыша уехал не очень охотно, но, зато, чуть погодя, гораздо охотнее вернулся обратно. В возрасте двенадцать лет всегда трудно начать самостоятельную жизнь, будь ты хоть семи пядей во лбу.

У Никитича семь пядей было, может быть, даже чуточку больше. Но в Новгороде они выставлялись на всеобщее обозрение достаточно редко - в крупных городах самыми видными достоинствами являлись наглость и наличие денег в кошеле. Деньги у Пряжанского парня были, вот только распоряжаться ими он не умел. То есть, скорее, не хотел - тратить их на пустяки было жалко. Поэтому он не стал переводить ни одного артига, чтобы обряжаться в модное платье, нацеплять на шею побрякушки и облачаться ногами в сафьянные сапожки.

Олаф определил его при своей дружине в подученики, так что на еду можно было не тратиться - все питание за казенный счет. Только выпивка - за свой, но Добрыша не пил алкоголь, даже бражку и пыво. Не было еще в его жизни стрессов, чтоб тонизировать их пьянкой. Какие стрессы в двенадцать мальчишеских лет? Только тоска по дому.

Добрыша в первый же день пересекся с сыном Ярицслэйва Сашей и прочими юными слэйвинскими княжичами. Их отчего-то было много, и все они походили друг на друга: разодетые павлинами, кривоногие и горбоносые с непонятного цвета глазами. У них в Пряже таких называли "чернью", ибо среди очей местных жителей только оттенки синего цвета были куда как распространены. Черные же наблюдались только у пришлых, они и слыли "чернью". Ничего обидного, только определение.

Княжич Саша верховодил и был самым важным. Прочие тоже важничали, но с оглядкой на лидера. Они заметили новичка, осторожно прохаживающегося возле конюшни, и, не сговариваясь, всей стайкой двинулись к нему. Говорят, что в океане так же может поступать косяк селедки - плыл себе прямо, вдруг резко взял и развернулся в обратную сторону. Причем никто не налетел на соседа. Вот, что значит коллектив.

Добрыша не питал ложных иллюзий, что парни идут к нему, чтобы предложить дружбу и взаимовыручку. Скорее, наоборот: предложат вражду и скопом нападут.

– Как, насчет, чтобы сразиться?
– спросил он, обращаясь к Александру.

– Мы с конюхами не сражаемся, - ответил тот машинально, тем самым, исключая возможность поспешной драчки. Слово вылетело, не воротишь.

Добрыша чуть усмехнулся, добившись своей цели.

– Не, я предлагаю в грюхи, либо в попа, или тавлеи.

– А нам с того - что?
– поинтересовался княжич Вова Мстислэйвович.

– На щелбаны, - пожал плечами Добрыша.

– Только на деньгу, - возразил Вова.

– С лука будем бить, - решил Саша.
– А если у тебя денег нет, укради, но верни.

– Если проиграю, - согласился пряжанец.
– Если выиграю, то с вас причитается.

Вечером того же дня Добрыша был одет, обут по местной моде, да еще и мыслями про Иринея поделился вслух: "Безрассудны также эбиониты, которые не принимают в свою душу веру в соединение Бога и человека, но пребывают в старой закваске рождения (плотского)". Проповедовал, так сказать.

Днем позднее княжичи опять пришли, на их лицах читалась мрачная решительность.

– Что за Иринеи, Эвионы, Тертуллианы?
– спросил княжич Дима и метко высморкался на стену конюшни.

– Не что, - ответил Добрыша, отступая назад, - а кто?

– Ну, и кто?

– Парни, жившие давным-давно. Они проповеди Павла не принимали, искали истоки евангелий. Пытались разобраться в церковных пристрастиях.

– А тебе-то это зачем?
– спросил Саша и почесал свой кулак о подбородок.

– Так интересно, - пожал плечами Добрыша.
– Пока запоминается, может, потом, когда подрасту, пойму что-нибудь. Чем больше читаешь, тем больше знаешь. Знание - сила.

– Да ты отступник!
– обрадовался Вова.
– Ересь распространяешь, потому что сам еретик!

– Братья!
– тонким голосом прокричал Александр.
– Постоим за Веру нашу святорусскую! Бей гаденыша!

"Ого!" - удивился пряжанец.
– "Так они в русов играют. А драться собираются всерьез".

За время вчерашнего общения он выяснил, кто из княжичей во что горазд, кто на что способен.

– Мочи козлов!
– ответил он и ударом ноги под живот Вовы вывел того, самого юркого и прыткого княжича, из состояния равновесия.

Драться в подростковом возрасте не страшно - страшно это дело начать и ударить человека. У Добрыши все получилось как-то само по себе, без участия разума. Может быть, к лучшему, потому что дальше думать и анализировать сделалось некогда. Началась беспорядочная свалка, кто-то кого-то совал кулаком, кто-то кусал чей-то подвернувшийся зад, кто-то пытался отползти в сторону.

Свидетелей потасовки не было, но через некоторое время по городу пошли рассказы, что "ноги-ти и у их веть он повыставил", "руки-ти у их из плець повыхватил". Добрыша о досужих слухах ничего уже не знал, на следующее утро, простившись с Олафом через его соратников, с первой же попутной лошадью уехал из города прочь.

Не прошло и недели, как он вновь оказался в знакомых и родных местах, представ перед глазами обеспокоенной матери с трофеями в виде богатых одежд, уже желтеющих синяков на лице и ссадин на кулаках. Не утаивая ничего, он поведал, как дело было. Мать только руками всплеснула, а Добрыша лег спать, потому что ни на йоту не сомневался в праведности своих поступков.

Дома, да еще и со спокойной совестью, сладость сна воспринимается с радостью. Молодой Никитич не просыпался двое суток, пока его не разбудил примчавшийся в Пряжу гонец. То ли Олаф его отправил, то ли Ярицслэйв, а то ли они вместе.

(Былина, примечание автора).

Выставило народное творчество Добрышу полным болваном. Но на самом-то деле всеми переговорами с посланцем занималась мать. Сын ее только глазами хлопал спросонок, да одевал на себя, что под руку попадалось, то есть, конечно же, трофейный гардероб.