Чтение онлайн

Магнус обрел авторитет, как покоритель Йомсборга и повелитель йомсвиков. На этой волне он вернулся в Данию и тут же в союзе со своим шурином герцогом Саксонии Ордульфом наголову разгромил войско сбившихся в коллектив слэйвинов - вендов. Венды возомнили себя "русами" (rus - убивать, ранить, в переводе с рунического санскрита, примечание автора), почти все обозвались "князьями" и славили языческий обычай распинать пленников на крестах. Битва произошла на Люрском Хеде, куда также был доставлен плененный в Йомсборге Свен. Вероятно, в воспитательных целях.

"Ну, и много там собралось этих venaja?" - лениво поинтересовался пленник, но его вопрос оказался понятным не сразу: видимо, Свен объединил в названии оба слова - рус и венд. Магнус не стал отвечать, он заботился о резерве, который должен был вступить в битву. Но этого не понадобилось - удалой наскок Ордульфа располовинил слэйвинов, причем правящая их когорта оказалась под угрозой удара с тыла. Они торопливо слезли с холма и потеряли контроль над битвой.

Авангард воинов Магнуса устремился по устроенному саксами проходу, не давая противникам опомниться. Когда-то в детстве сын Олафа читал о походе Ксенофонта сквозь врага, но не очень в это писание поверил. И сейчас он помянул грека недобрым словом, сам бросившись в схватку. Отрезанная от руководства, часть вендов дрогнула и обратилась в бегство, бросая заготовленные для казней кресты.

Резервные части воинства опомнились и, словно боясь оказаться вне битвы, навалились на руководство вендов с его окружением. Те отчего-то сдаваться не решились, бежать им было некуда по вине свалившегося к ним на голову резерва, поэтому принялись биться со всем остервенением обреченных на смерть. Свен взволновался и кинулся в самую гущу битвы, размахивая своим смешным оружием - оставленном при нем скрамасаксе.

За этот поступок после окончательной победы Магнус сотоварищи решили простить былого ярла и отпустить его на все четыре стороны. Но тот выбрал только одну из них: позднее Свен трижды бился с конунгом на море, никак не мирясь со своим положением изгнанника. Но и у острова Рэ, и у Ароса, и у мыса Хельганес удача была не на его стороне. Се ля ви.

После очередного поражения Свен скрылся в Свее, но на этот раз Магнус не стал его преследовать. Многие были удивлены, но скальд Сигват объяснил всем через свое рунопевчество: великий конунг сначала был жестоким и грозным, потому что мстил за изгнание своего отца, а в особенности норвежской знати. А потом он порвал на части вторгшихся в Ютландию слэйвинов-вендов, сжег их кресты и призадумался. Враг-Свен сражался против вендов бок о бок с ним, то есть, цели у них с отступником - одинаковые, просто способы решения - разные. Стоит ли зверствовать?

Магнус умер неожиданно для всех в самом рассвете своих сил и карьеры. Кто-то говорил, что его укусила незнакомая лошадь, кто-то - что она его лягнула копытом в самую болевую точку, а кто-то - что он с нее неудачно упал. Ну, во-первых, это был конь, а во-вторых, если случается непонятная монаршая смерть, то причины ее следует искать в Батиханстве.

Магнус действительно упал с коня, полученного им в подарок от изгнанного в очередной раз из Новгорода слэйвинского князя Александра, животное успело и лягнуть, и хватануть зубами, но от этого конунг умирать не собрался. Он почувствовал себя плохо от сопровождавшего строптивого жеребца конюха, удачно совмещавшего эту работу с другой - рус под прикрытием. Рус был обученным и искусным убийцей, поэтому никаких следов на теле конунга не нашли, разве что от лошадиного копыта и зубов.

Сразу же подняли завещание, которое молодой, но прозорливый монарх оставил в виде созданных им записок о жизни, как таковой. Записки сразу же, конечно, утерялись, но последняя воля была исполнена: в Данию был приглашен опальный Свен, а вся Норвегия доставалась дяде Харальду. Последний в память о рано ушедших родственниках назвал сыновей своих Магнусом и Олафом.

Александр далеко в Ливонии порадовался, потому что правителями сильных северных стран сделались люди, не имевшие тесных связей с Ливонией. Стало быть, можно было начинать дробление непокорной Батиханству страны, можно было готовиться к предательскому Ледовому побоищу.

Добрыша, вернувшись с Сигтуны, наслышался рассказов о пахаре из Сельги Мике Селяниновиче. Деревня, где жил силач, находилась не совсем далеко от родной Пряжи, поэтому он решил после посещения материнского дома на обратном пути съездить в нее. С неофициальным визитом, так сказать.

В некогда родном поселении Добрыше было неуютно - на него смотрели, как на икону, забывая при этом закрывать рты. Хорошо было только в лесу, особенно возле источника, где его когда-то крестили, и он задавил руками двух случившихся змеенышей. Думалось ладно, но мысли одолевали, подчас, самые разные. Настроение от этого делалось не самое правильное.

– Жениться тебе надо, сынок, - сказала мама.

Добрыша в ответ только тяжко вздохнул: где же ее найти-то - ту, на которой можно жениться, да при том согласной на такой поступок? Он даже позавидовал отчаянной лихости и беззаботности Васьки Буслаева, удравшего в Англию на вольные хлеба. Ни забот, ни хлопот, только жизнь пытайся уберечь, да при этом не покалечиться сильно.

Когда он внезапно объявился у двора Миколы Селяниновича, то удивленными сделались все: и хозяева, и он сам. Мика поразился визиту известного новгородского воеводы, а Добрыша - дочке пахаря, Настеньке. Никак не удавалось ему подобрать сравнение, на кого она похожа. В голову лезла лишь словесная форма taruni (девушка, молодая женщина, в переводе с рунического санскрита, примечание автора).

– Ты, как suotar (болотная дева, в переводе с ливвиковского, примечание автора), - внезапно сказал Добрыша.

– Кикимора?
– засмеялась Настенька.

– Волосы у тебя синие, - смутился он.

Мика деликатно закашлял и предложил гостю войти в дом.

Они беседовали долго, ибо не столь уж часто единомышленники находят друг друга в этом суетном мире. Мрачность Добрыши сама по себе уходила куда-то, уступая место его природной веселости и остроумию. Не хватало ему в этой жизни очень многого, но одним из самых главных недостатков, как оказалось, было отеческое внимание. С кем можно поговорить, отбросив предубеждения о неискренности, корысти и зависти? Только родители, а еще вернее - только отец в отношении сына не позволит себе ему соврать, своим советом не выкажет тайную выгоду, лишь только возрадуется сыновьему успеху. Если, это, конечно, любящий сына отец, родной человек, а не проходимец.

Давно у Добрыши не было подобного разговора по душам. Хоть он и не раскрыл перед Микой своих чувств и терзаний, не упал к нему на грудь, содрогаясь от рыданий и пуская розовые сопли, но мог сказать самому себе: мне такая встреча была крайне необходима. С того самого времени, как он выучился читать. И с того самого времени, как погиб отец.

Селянинович не пытался учить более молодого Добрышу уму-разуму, не давал оценки его поступкам, слушал, не перебивая, порой переводил серьезные вещи в шутки. Его взгляд на события, отвлеченный и не искаженный влиянием псевдо-этикета, давал возможность Никитичу самому смотреть на разные вещи под другим углом. Оказалось, что некоторые проблемы, мучающие его - просто шелуха, пустое место. Выбросил из головы и забыл за ненадобностью.

Например, так называемая "дань". Слэйвинские князья всегда были обеспокоены ею. Надо платить Батиханству. Зачем? А пес его знает. Утвердившись в Ливонии, они приволокли с собою эту мифическую "дань". И теперь каждый ливонец подспудно этой данью облагался. За исключением, правда, попов. Церковь от всяких оброков волшебным образом освобождалась. У них - льгота.

Если это vero ("дань" в переводе на финский, примечание автора), или, как называли ее слэйвины "вира", то это был всего лишь налог. Неприятная вещь, но достаточно откровенная. Служили ливонцы на страну "верой и правдой". То есть, выплачивали какую-то подать для поддержания неких устоев, регулирующихся отнюдь не частным образом. Чтоб доктор (а не врач), чтоб книга (а не идейный ее трактователь), чтоб ополчение (а не стража). Вот поэтому vero всегда сопутствовал правде. Налог неизменно был прозрачен, да и оставался он здесь же, на родной земле.