Чтение онлайн

До самого Руана Василий и Добрыша не испытали никаких превратностей дороги, как то: покушения на жизнь, попытки кражи, просто хулиганские действия местного и примкнувшего к нему населения. Далее можно было ждать оказии и поплыть в сторону дома, но также можно было нисколько не ждать и поплыть в Англию, откуда каждый день уходили парусники в Скандинавию.

Коротко посовещавшись, они уже на следующий день бодро шествовали по земле Короля Артура. И тут задержаться не удалось - торговый когг, отправлявшийся к Удевалле, в обмен на эксплуатацию их силы, принял их на борт. Поработать, конечно, довелось изрядно, но так было даже лучше: морские превратности, будь то страхи перед пучиной, болезнь всего организма от валяния из стороны в сторону - позабылись сами собой. Некогда было отвлекаться по мелочам, когда большую часть времени нужно было помогать кормчему и таскать с борта на борт неподатливый румпель. Коням было плохо, они-то только стояли и качались вместе с волнами.

Северное море осенью редко бывает спокойным. Тем дороже и долгожданней ощущается твердая земля под ногами, когда, наконец-то удалось встать возле причальной стенки. Новгородцы не бросились, конечно, ниц, лобызая в экстазе разбуженную дождями грязь. Они еще помогли при выгрузке товара, и только потом, распростившись с хозяевами когга, нетвердыми походками удалились прочь от моря. Их лошади тоже ковыляли, старательно расставляя копыта по сторонам после каждого шага.

Вид у путешественников был, вероятно, достаточно комичный, поэтому опять никто не позарился на их свободу и передвижение. Через Ботнический залив они не поплыли - они его обошли стороной, двигаясь теперь все больше к югу.

Суомская земля богата своими суоми. А самый известный в то время суоми - Сампса Колыбанович - медлительный, с роскошной гривой волос, богатырь. Он предпочитал оседлому образу жизни в родной приладожской деревне Саримяги постоянное движение, поэтому мог быть обнаружен в самых неожиданных местах, где, казалось бы, и человеку-то быть не положено. Василий с Добрышей обнаружили его возле крепости Саво (до того, как она сделалась Олавинлинна, примечание автора). Здесь как раз народ обретался солидный и уважаемый. Выстроенная крепость грозила всем, кому ни попадя: и свеям, и ливонцам, и слэйвинам. Поднявшаяся на острове, расположенном на перепутье самых оживленных внутренних водных путей, она воплощала собой твердость духа, несгибаемость воли и природную мощь, какие свойственны строениям из дикого камня.

Говорят, что воздвигли ее те же йомсвики, не чуравшиеся общения с финскими колдунами и колдуньями. Место, конечно, было дивное. Церковь не имела ничего против, чтобы приспособить этот замок под свои нужды. Но не имела ничего и "за". Не приживались там отчего-то попы. То призраки по коридорам подземелий бродить начинали, то воздух в башнях рождал сам по себе звуки неведомых языков, то ли уже утраченных, то ли еще не родившихся.

Хозяев замка никто в Европах не признавал за королей, либо царей, да они в этом и не нуждались. Очень ограниченные в своих контактах вне пределов стен, потомки строителей Саво жили какой-то своей жизнью, загадочной и непостижимой. Где-то на островах Белого моря стояла подобная крепость, Соловецкая, на латинском тракте - Тракай, да мало ли где, символами ушедших знаний высились каменные башни, окруженные каменными стенами.

Добрыша с Василием, конечно, Саво посетили, пообщавшись с одним из управляющих людей - флегматичным дядькой, привыкшему ничему не удивляться. Пряжанского богатыря он, как ни странно, признал. Точнее, был наслышан о его Сигтунских заслугах. Василия он не знал, но был также сдержанно вежлив и с ним.

– Что же вас привело сюда?
– спросил он.

– Домой направляемся, - ответил Вася.

– Мимо святых мест пройти, не заглянув, неправильно, - добавил Добрыша.

Управляющий согласно кивнул головой, но больше ничего не сказал.

– Я бы, как это лучше сказать, - начал Никитич.
– Хотел кое-что сделать для Саво.

Василий с удивлением взглянул на своего товарища и тоже проговорил:

– И я.

Их собеседник пригладил бороду, скрывая, вероятно, улыбку, и ответил:

– Если вы имеете в виду пожертвования, то прошу меня не понять превратно. То, что вы везете в своих мешках, никак не сможет нам помочь. Не потому, что оно неценно, а потому что для нас оно не совсем приемлемо. Да вы уже и сами понимаете, что не все богатство приносит уверенность. Оно, само по себе неправедное, может принести только разочарование.

– И что же нам с ним делать?
– вопросил Добрыша, почему-то нисколько не удивившись тому, что управляющий догадался обо всем сам, без всяких объяснений.

– Закопать в землю, - пожал плечами тот.
– Так всегда делали.

– Как это?
– в свою очередь, чуть ли не возмутился Василий.

– Не навсегда, конечно, - поспешил успокоить его человек из Саво.
– До следующего Юхануса (День Ивана Купалы, примечание автора) пусть пролежит в укромном месте. Так оно очистится от скверны, что собрало на себя. Так и вам будет в дальнейшем легче.

Конечно, Добрыша знал, что в ночь на Юханус земля отдает свои сокровища в чистом, так сказать, виде. Для этого, всего лишь, нужно было выполнить несколько условий. Во-первых, не выпасть в осадок после потребления в неимоверных количествах всякого алкоголя, что тоже являлось одной из устоявшихся традиций. Во-вторых, найти не просто папоротник, но его аленький цветочек. А это - дар земной (saniainen - папоротник на финском языке, sani - выигрыш, подарок, в переводе с рунического санскрита, примечание автора). Ну, и в-третьих, взять сокровище себе. Охотников на него в эту ночь предостаточно. Ведь недаром одно из самых древних названий этого праздника, когда происходят второй этап людского крещения - огнем, назывался Perkele-paiva (perkele - черт, в переводе с финского, paiva - день, примечание автора). Если в земле есть сокровища, значит, их кто-то туда положил. Сами по себе они не образуются. Не тот случай.

Теперь и Добрыша понял, откуда берутся все эти клады. Что же, быть участником древнейших обычаев - это вполне по нему. Он посмотрел на Василия, тот, судя по печати мысленной работы на лице, тоже заинтересовался.

– Ну, что же, - сказал управляющий.
– Если вы приняли для себя какое-то решение, то и мне остается всего лишь напутствовать вас, как это делали до меня, как это будут делать после меня.

Он жестом попросил у Добрыши его меч, достаточно критично осмотрел клинок, но, видимо, удовлетворился этим.

– На колено!
– твердо и торжественно сказал он.

Никитич склонился перед ним на одно колено, про себя думая: "Вот бы по шее мне моим же оружием не саданул! Без головы я потеряю свое лицо".

Но человек из Саво, три раза коснулся мечом Добрышиного плеча, повторяя условные слова про "отца, и сына, и святого духа". Потом протянул клинок эфесом к ливу, коснувшись перекрестием его лба, и добавил, не менее торжественно:

– Ну, вот, теперь ты крещен, как муж. Теперь - ты рыцарь.

То же самое он проделал с изумленным Василием. А потом ушел, не сказав больше ни слова.

Новгородцы для приличия еще немного посидели в келье, где произошел этот обряд, но, поняв, что дело сделано, и ждать больше нечего, отправились к коням.

– Ну, рыцарь Вася, что дальше-то делать будем?
– спросил Никитич по выходу.

– Пойдем ямы рыть, рыцарь Добрыша, - в тон ему ответил Казимирович.

Лив понял, что именно сегодня у них и произойдет тот процесс, которого он искренне опасался: дележка. Но почему-то испытывал теперь не некоторую боязнь и нежелание этого, а даже облегчение.