Чтение онлайн

Теперь хорошо слышался голос, сыпавший медицинскими терминами: «электросудорожная терапия…», «тупик верхней конъюктивы…». Продолжая прислушиваться, Виктор нащупал пальцами прорезь, аккуратно поддел крышку и с небольшим усилием открыл ее, обнаружив прямо под собой вертикальную сварную лестницу ведущую примерно с трехметровой высоты в светлый коридор с наливным полом. В отличие от подвала и других помещений дома культуры «Октябрьский», здесь все сияло чистотой.

Уперевшись руками в края рамы, Виктор просунул голову и обнаружил, что коридор был довольно коротким – всего около десяти метров в длину; с одной стороны он упирался в закрытую железную дверь, выкрашенную белой краской, а с другой представлял собой тупик с лестницей, откуда Виктор и глядел на него. Его буквально заливал свет ярких люминесцентных ламп. Помимо торцевой двери в коридоре имелись две такие же крашеные металлические двери по правой стороне, одна из которых была распахнута – ослабленный динамиком голос вещал именно оттуда.

Виктор спустился и подкравшись к ней, осторожно заглянул. Помещение оказалось небольшим, квадратным, похожим на кабинет стоматолога в клинике средней руки, разумеется без окон, но от избытка света хотелось зажмуриться: помимо четырех ярких ламп на потолке, на белоснежную плитку стен дюжиной линз изливался свет хирургического светильника. Под ним располагался узкий операционный стол, накрытый скомканной окровавленной простыней. У изголовья стоял процедурный столик, на котором сияли аккуратно разложенные инструменты: щипцы, скальпели, зажимы разных размеров и длин. У стены уже на широком столе стоял громоздкий черно-белый телевизор, на тусклом экране которого сквозь диагонально шагающие полосы, мелькали руки врачей, сжимавших незнакомые инструменты, затем их сменили усатые интеллигентные лица в прямоугольных очках. Хорошо поставленный голос советского диктора вещал за кадром:

– Таламус представляет собой область овальной формы, состоящей из пары базальных ганглиев, расположенных в глубокой части мозга, по обе стороны от третьего желудочка. По существу, он является ретранслятором путей сознательной чувствительности, а также центром эмоциональных рефлексов проявляющихся без специального вмешательства. Префронтальная лоботомия проводится при сильном психомоторном возбуждении под воздействием электрошока…

Летягин обратил внимание на засохшие пятна крови в изголовье операционного стола. Кровь была также на полу – размазана чьими-то подошвами. Сохранились даже два кровавых следа по направлении к двери – один почти целиком, а второй в виде частичного отпечатка подошвы.

Приглядевшись, он увидел несколько капель и на столе перед телевизором – там же, посверкивая хирургической сталью лежали два странных инструмента. Один представлял собой молоточек с длинной рукояткой, второй походил на маленькую кирку с тупой головкой и одновременно на выпрямленный штопор с очень длинным жалом. Виктор подошел ближе и увидел, что жало было толстым и заостренным как боевое шило, а кончик его тоже измазан в крови.

– Лейкотом или канюля вводится во фронтальную плоскость параллельно лбу, – продолжал размеренно вещать голос под мелькания рук врачей (плохое качество фильма и слишком крупный план мешали увидеть, чем конкретно они заняты), – на глубину семь сантиметров движением напоминающим…

Внезапно на экране показалось красивое лицо с торчащим из глазницы «кайлом». Летягин вспомнил вдруг, что уже держал в руках подобный инструмент, и вспомнил как большим пальцем надавливал на тупой конец головки. Мимолетное воспоминание, свалившееся словно из ниоткуда, заставило его отпрянуть и толкнуть тем самым располагавшийся позади операционный стол. Он посмотрел на правую ладонь и перевел взгляд на окровавленные инструменты перед телевизором.

– Вращательными перекрестными движениями проводится разрушение коры головного…

За спиной раздалось тяжелое свистящее дыхание. Летягина будто ударило током. Медленно обернувшись, он увидел Крэйзи Диггерса, пристегнутого ремнями к операционному столу. Мертвый блогер лежал без движения, глаза прикрывали опухшие черные веки.

– Лоботомия проводится посредством иссечения нервных волокон, соединяющих префронтальную долю с остальной частью мозга…

Летягин посмотрел на руку, сжимавшую инструмент. Кажется он называется лейкотом. Его следует держать как веер. Виктор с испугом отшвырнул его.

Свет под потолком и в коридоре заморгал. Громко загудели пластины дросселя. Голос диктора сменился шумом помех.

В мерцании поднялась со стола крупная темная фигура без головы. У Летягина опустилась челюсть, он отшатнулся, бросился в сторону, затем в другую и ударяясь об углы и косяки, выбежал в коридор, кое-как забрался по лестнице и саданув о железную раму коленом, наощупь (он потерял где-то фонарь) сам не зная как добежал вдоль стены до железной двери.

Только в фойе, при дневном свете, проникавшем через большие окна, он немного пришел в себя, и растирая грудь уставился на картину «Демонтаж памятника капитану Березину». Крэйзи Диггерс был прав – в ней было что-то странное, иначе как объяснить, что он вновь не мог отвести от нее взгляд – она притягивала его как магнит. Не спуская с картины глаз, Виктор подкрался к ней и с жадной пристальностью кота, наблюдающего за птицами стал разглядывать несимметричные плоские фигуры, выведенные грубыми мазками. Рабочие, городские пьяницы и деревенские жители с молотами и кирками глядели на него в ответ с торжествующим лукавством. «Ссы в глаза – все божья роса», ни с того ни с сего подумал Виктор и ощутил как в нем просыпается гнев. Рабочие из первого ряда закружились несомкнутым хороводом. Маленькие противные лица корчили рожи, дразнили его, показывали неприличные жесты. Летягин схватил одного из них в шапке-ушанке и откусил ему голову. Остальные с обезьяньими визгами бросились врассыпную. Виктор спустился на сияющую от машинного масла землю – тяжелый и скрипуче-неповоротливый, как танк, и все равно оставался достаточно высоким по сравнению с ними. Какой-то человечек спрятался в мусорном баке за углом. Дурак, подумал Виктор, вытащив его за шкирку. Разорвав человечка пополам, он пошел дальше – по нарисованным заводским окраинам, промзонам, железнодорожным путям, полям и угольным кучам, пока не вышел к воинской части. Подлые людишки прятались от него как мыши, но он не утруждал свой ум мелочным коварством, понимая, что они слабы собственным умом, а главный виновник здесь только вредный старик – любитель супов из кислой капусты из-за проблем с желудком и худой из-за страха смерти. Старик умел прятаться вне мира, но был зависим от него, потому что жаждал жизни и жаждал убивать. Кому-то всегда доставалась часть его главной страсти.

Он сломал ворота и железный ящик с песком. Из дверей КПП высунулась морда военного. Виктор схватил его за голову и оторвал ее. Обезглавленный труп опустился на колени и завалился на бок, будто прилег отдохнуть.

– Кому? – спросил он мертвым голосом у впавшего в ступор его собрата. Но тот ничего не знал.

Полы с треском ломались от каждого шага.

Узкую дверь прошила автоматная очередь. Крошки гранита вместе с пулями заскакали по кровавым обломкам половых досок. Сквозь стену он увидел двух узников за решеткой.

– Кому?

«Да тебе же, тебе! – ответил старческий голос с легким акцентом и мелко засмеялся. – Как всегда!»

Солдат хотел застрелиться, но оказался слишком тупым. За серой стеной сидели серые люди. В крохотном окошке под потолком ночь показала ему отражение. Из гранитных глаз текли кровавые слезы.

***

Пока Виктор слушал размеренное тиканье над головой, в полусонном сознании ползала вялая мысль, что часы эти наверное настенные с медным маятником и гирьками, какие были у его бабушки в деревне. Вечером когда за окном серебрился таинственный луг, хорошо засыпалось под их тиканье в уютных думах.

Благоухающая наволочка холодила щеку, ногам напротив – было тепло, но не жарко, а в самый раз, чтобы отпустить мысли в свободные блуждания. Виктор потянулся и вдруг подумал, что тикающие часы были все-таки у бабушки, но ведь бабушки давно уже на свете нет, как и дома ее вместе с деревней, а вот у него дома, точнее в квартире ничего тикающего не было. Да и вместо кровати у него был сломанный диван, который если разложить, то всегда скатываешься к центру. А что если это все тоже сон? Виктор повернулся на левый бок, приоткрыл глаза и увидел спортивный костюм, данный ему когда-то высокой девушкой по имени… кажется Ольга. Костюм покоился на тумбочке выглаженный и аккуратно сложенный, а перед этим судя по всему еще и постиранный. Рядом с костюмам лежала камера «DJI» с разбитым объективом. Виктор приподнял нежное пуховое одеяло и увидел на себе незнакомые трусы формата «семейные». От тела пахло цветочным мылом. Он оглядел комнату – часы оказались точно бабушкиными, но в остальном ничего знакомого. Место, впрочем, уютное: высокая кровать с периной, круглый стеклянный столик с графином, деревянный потолок, нарисованные птицы на стенах. За единственным окном воет в сумерках ветер, швыряет тяжелые капли и ветка яблони с дурной настойчивостью скребет по стеклу.

Виктор сел, едва касаясь носками ковра, налил себе воды из графина в стоявшую тут же деревянную кружку, выпил и осторожно поднялся. Колено заныло и сразу зашевелились в памяти отголоски кошмара. Серая муть заполнила голову – вспомнились и Настя, и вышка и ошметки мозга Крэйзи Диггерса на камнях. Было все это или нет? Он подошел к окну – в тихом дворике в свете уличного бра, висевшего на стене небольшого сарая, стояла серая «буханка». За воротами с резной аркой – улица, за нею одноэтажные, но добротные дома.