Чтение онлайн

Саша не терял зря время и обучение в музыкальной школе ему очень помогло. Классические произведения Анремара дерзко, но органично переложены и переплетены с музыкой из его родного мира. Что-то крутилось на краю памяти, никак не позволяя себя ухватить. Я даже чуть нахмурилась, пытаясь вспомнить вертевшееся на кончике языка название.

В зале воцарилась напряжённая тишина. Оркестр продолжал играть, не сбиваясь, но тоже почувствовал напряжение, и музыка едва заметно потеряла лёгкость. Последние аккорды. Замолчали инструменты, но зал не спешил аплодировать.

– Ай, молодец!
– я, наконец, вспомнила, откуда взята основная тема последнего танца.
– Это гениально!

Мой восклик разбил напряжение, и зал, наконец, разразился овациями.

– Тено, пожалуйста, не делайте так больше, - попросил Крис.
– Вы сидели с каменным лицом и даже хмурились. Аристократы, что сегодня пришли на премьеру, ориентировались на вас, и могли решить, что такая музыка ужасна. А это сильный удар как по молодому композитору, так и по оркестру. Возможно, что после антракта не было бы продолжения.

– Простите, я даже не думала о подобном. Пусть решат, что я не могла определиться с отношением к новаторскому исполнению, - я широко улыбнулась.
– Но поставить ламбаду, как бальный танец - это сильно!

– Там ещё макарена была, - добавила Таня.

– Именно её и пыталась вспомнить, - я согласно кивнула.

– А что такого плохого в этих двух мелодиях?
– заинтересовался Эрик. Судя по тому, как он слушал концерт, он далёк от музыки.

– Это две пошловатые песни с не менее пошлыми танцами под них, - пояснила Таня.
– Как мы зажигали под макарену на дискачах!

– Кто-то зажигал, а кто и учебники грыз. Но эти мелодии в таком виде мне нравятся. На следующем балу обязательно попрошу исполнить.

Ещё две части концерта закончились. Публика расслабилась, музыканты успокоились, поняв, что исполнение понравилось главе государства. Но лорд-защитник с каждой минутой всё больше нервничал. Казалось, он ожидает в конце чего-то важного.

Начался антракт перед последней частью концерта. Де Граф всё же решился.

– Тено...
– он встал на одно колено и протянул небольшую оббитую бархатом коробочку.
– Я прошу... предлагаю...

Кажется, князь заразился косноязычием в важные моменты. В голове откуда-то появился его голос. "Выйти замуж предлагать нельзя, она ведь по статусу выше. Взять меня в мужья? Звучит ужасно. Зараза, готовился же!". Вслух этот же голос прервал затянувшуюся паузу.

– Заключить брак, - наконец, выдал он.

Теперь я потеряла дар речи от неожиданности. Да, поза характерная для такого предложения, но не в Анремаре. Здесь и свадебные кольца не используются, а в коробочке, что де Граф открыл, лежало изящное колечко. Как раз на помолвку.

– Я ведь соглашусь!
– на всякий случай предупредила, давая возможность пойти на попятный.

– Это не шутка, тено. Я обещаю, что никоим образом не буду препятствовать вашему общению в любом виде с тем, кого бы вы не любили.

Я взяла колечко и надела на палец.

– Глупый. Я вас люблю.

Холодный свет лампы подёргивался, словно проверял нервы не только у Егора, но и у всего учреждения, где ночь наступала не по расписанию, а по погоде в головах дежурных.

Егор уже третий раз листал отчёт по пациенту с паранойей, будто надеялся, что диагноз за это время сменится на что-нибудь более вдохновляющее. Буквы на экране вели себя подозрительно: одни пытались сбежать в нижний угол, другие скакали в строке, как по бульвару в час пик.

Он потер переносицу — жест простого человека, стоящего между двумя сменами и двумя чашками кофе. Кожа на пальцах была клейкая, потому что кофе уверенно заключил союз с антисептиком, и теперь запах был такой, словно где-то в закутке клиники заело старый лифт, а электрик уехал в отпуск.

Вздохнув, Егор потянулся к кружке, как солдат к пайке в перерыв. Кофе был холодный, остывший до состояния студёной драмы, но это его не остановило — привычка сильнее температуры.

— Прекрасно, — пробормотал он. — Осталось тридцать страниц бреда, и я официально заслужу отпуск.

Из-за окна вдруг раздался гул машин — для этой части Москвы и для такого времени ночи событие почти парадоксальное. Здесь тишина обычно держалась на таком уровне, что любой уважающий себя термостат щёлкал на батарее с чувством собственного достоинства, и этот щелчок был предметом для размышлений на долгие минуты.

Егор ткнул пальцем в клавишу «сохранить» — с той решимостью, с какой бюрократ передаёт важную бумагу в архив. Но экран предпочёл сохранить интригу: курсор замер в точке и делал вид, будто ему есть дело до всех этих ночных шумов.

Слабый свет лампы легкомысленно раскинулся полосой на клавиатуре, будто желая подсветить его сомнения. Ноутбук выглядел пришельцем из мира, где пластик всегда тусклый, а буквы словно специально стирают, чтобы проверить терпение владельца. Шум за стеной утих, и воздух вновь стал густым, будто кто-то забыл его проветрить после прошлого дежурства.

— Эй, — он постучал по клавиатуре. — Не начинай, дружище. Я тебя кормил, обновления ставил. Не предавай меня ночью.

Ноутбук продолжал хранить гордое молчание. Ни писка, ни движения — лишь экран светился равномерно, а курсор и вовсе решил взять отпуск за свой счёт, не моргая ни разу.

Зато лампа на столе проявила характер. Сначала мигнула раз — негромко, без намёка на сенсацию. Затем второй раз, уже чуть увереннее. Свет на миг стал ярким, почти сварочным — казалось, сейчас зазвучит фанфара или появится слесарь в каске. Но всё обошлось: лампа вернулась к прежнему освещению, как артист после репризы.

Тени от стопки бумаг чуть дрогнули, потянулись друг к другу, словно обсуждая последние новости, а потом стянулись обратно — к порядку и свету. В комнате вновь воцарился тот самый будничный белый свет, в котором легко терялись и тревоги, и сомнения.

— Отлично, — Егор прищурился. — Это уже не техника, это характер.

Он осторожно коснулся лампы — металл был горячий, обжёг палец, словно намекая: «работаю без выходных, не приставай». Провод под пальцами чуть вибрировал, будто внутри кто-то тихо барабанил по стенкам, — лампа, казалось, жила отдельной, неспешной жизнью.