Чтение онлайн

В комнате не гулял ни один сквозняк, окна закрыты плотнее, чем отчёты в архиве. Вся техника, от упрямого ноутбука до дежурной лампы, казалась теперь чужой, настороженной, как персонал перед внеплановой проверкой: вроде всё работает, а доверия нет, и кажется, что вот-вот всё это закапризничает наперегонки.

«Накрывается контакт, — подумал он. — Или, что веселее, я начинаю ловить галлюцинации от усталости».

Он решительно выдернул штекер из розетки — лампа потухла, комната тут же провалилась в полумрак, где даже клавиши ноутбука стали напоминать рельсы на заброшенной станции.

Но не прошло и секунды, как свет снова вспыхнул — на этот раз ярче прежнего, белый и острый, словно кто-то решил устроить в кабинете медосмотр на профпригодность освещения.

Егор замер, рука застыла в воздухе, будто кто-то внезапно нажал на паузу. Он не сводил глаз с лампы — та теперь светилась с деловым усердием, не терпящим возражений. Воздух в кабинете стал густым, почти осязаемым; и даже привычный шум с улицы исчез, как по команде, оставив Егора наедине с сияющей лампой и тишиной, которую можно было нарезать ломтями.

— Так, — сказал он тихо. — Если это ты, Вася из электрики, и решил подшутить — молодец. Очень смешно. Но я тебе в понедельник такой акт подпишу, что тебя током будет бить даже от чайника.

Ответом прозвучал гул. Глухой, ровный — словно где-то под полом завелся мотор. Бумаги на столе дрогнули, чуть сдвинулись, будто их коснулся едва заметный толчок.

Егор медленно поднялся, ощущая напряжение в плечах, и шагнул к двери. Открыл её осторожно, почти неслышно. За порогом коридор тянулся в темноте, только у поста медсестёр робко светилась дежурная лампа. Ни шагов, ни голосов — ничего. Всё застыло, будто это не рабочая смена, а пустое здание, где давно никто не появлялся ночью.

— Эй! — позвал он. — Есть кто живой?

Тишина в коридоре была такой густой, что казалось, будто даже шаги предпочли остаться где-нибудь за поворотом и не тревожить местную акустику.

Он, не торопясь, открыл дверь в кабинет. Тут всё уже было по-прежнему, но чуть иначе — как это обычно бывает, если ненадолго оставить кабинет наедине с его мебелью и электричеством. Лампа на столе проявляла недюжинную инициативу: светила не столько ровно, сколько вразнобой, иногда полыхала, словно собралась продемонстрировать какой-то фокус, а затем будто бы уставала и тускнела.

От этого по стенам начинали путешествовать тени — поначалу скромные, как младшие служащие, потом всё смелее, вытягивались, кособочились, спорили друг с другом за право ближе подобраться к портрету начальства, и тут же исчезали при первом намёке на яркость.

В кабинете пахло старой бумагой, сухим деревом и чем-то едва заметным — вроде пыли, которая всегда появляется в помещениях, где принято задумчиво молчать и редко открывать окна.

На столе лежали какие-то бумаги, пережившие уже не одно собрание и одну проверку. Кресло выглядело так, будто оно только что участвовало в состязаниях по терпеливому ожиданию.

— Ага, — усмехнулся он. — Отлично. У нас, выходит, фотосинтезирующая техника.

Он сел обратно. Секунд тридцать просто смотрел на лампу, не моргая. Свет то разгорался, то угасал — ровно, почти ритмично.

Потом Егор тихо сказал:

— Ну и чего ты от меня хочешь, а?

Лампа моргнула.

— Ты моргнула, — сказал он. — Ладно. Один раз — совпадение. Два — совпадение. Три — уже... диагноз.

Он снова сделал глоток кофе и тут же сплюнул — горький, металлический вкус заполнил рот.

«Откуда запах крови?», — мелькнула у него мысль.

Он провёл пальцами по губам — красных следов не было.

— Да чтоб тебя…

Он снова выключил лампу. В комнате сразу стало темно, только экран ноутбука светился бледным голубым прямоугольником. Света едва хватало, чтобы различить очертания стола.

И тут из динамиков ноутбука раздалось:

— Доктор Небесный, приём.

Егор резко отодвинул стул.

— Кто это?

Шипение поползло по динамикам — сперва нерешительное, с такими паузами, словно аппарат на ходу соображал, стоит ли ему вообще связываться с происходящим.

Потом голос — то ли настоящий, то ли сконструированный из проволоки и деталей старого утюга — снова прорезал эфир. Металлический, перекрученный всеми мыслимыми фильтрами, он старательно пробирался наружу, будто через загородку из ржавых гаек и случайных винтиков.

Создавалось впечатление, что где-то на другом конце провода скучал оператор, который всю жизнь мечтал работать на концерте радиолюбителей, а попал вот сюда — в этот кабинет с потрёпанными динамиками и специфической акустикой.

— Доктор Егор Небесный. Зарегистрирована активность. Координаты нестабильны.

— Что за идиотизм? — выдохнул он. — Какая ещё активность? Я просто сижу и…

— Сбой континуума. Не трогайте источник света.

Он оглянулся на лампу. Она горела стабильно, но теперь в её центре плавала тонкая серебристая спираль, как миниатюрная воронка.

— Вот и приехали, — сказал он себе. — Дежурство века. Пациент: я сам. Диагноз — острый психоз на почве бюрократии.

Он схватил ручку, лихорадочно вырвал лист из тетради, собираясь записать всё, что происходило, — но в этот момент свет в лампе вспыхнул неожиданно ярко, резанул по глазам, и мир на миг исчез.

В ту же секунду пронеслась мысль: «Надо было послушать жену. Домой поехать». Смешная, не к месту — но слишком явная, чтобы не заметить.

А потом всё обрушилось: стол со скрежетом поехал в сторону, ноутбук с глухим стуком слетел на пол, кружка разбилась, он сам будто провалился куда-то вместе с этим звуком.

Последнее, что донеслось до его сознания, был короткий, хлёсткий щелчок, словно щёлкнуло реле, а за ним — странная фраза, не его голос, не чей-то другой, а просто звук, возникший из пустоты:

— Москва. 1939 год. Реактивация завершена.

Холод здесь был самый, что ни на есть, настоящий — не какой-нибудь литературный, а простой, честный, из тех, что встречаются в подвалах приличных многоэтажек сразу после дождя. Камень под ладонью оказался влажным и даже липковатым, отчего в пальцы моментально перебирался озноб — совершенно официальный, без намёка на художественность.

В помещении стоял запах, который бы уместно смотрелся в ассортименте любого московского рынка: смесь плесени, керосина и неуловимого, но настойчивого металлического оттенка — будто где-то за стеной заканчивала свою карьеру старая арматура, обиженно ржавея на радость коммунальщикам.