Чтение онлайн

— Наоборот, — мягко сказал майор. — Вы — наш проект.

Сиреневый свет у его ног вздрогнул, будто мир сам напрягся в ожидании.

Он снял фуражку — и в этот момент Егор наконец понял, отчего с самого начала в майоре Рудакове было что-то неправильное. Под дрожащим светом лампы, сквозь завесу дыма и пляску огня, его лицо... потемнело, словно по нему растёкся чернилами чужой почерк. Глаза — две пустые чёрные впадины, провалы, в которых не отражалось ничего живого. Контуры лица растянулись, кожа будто пыталась вспомнить, что значит быть человеческой, но не справлялась — только дрожала, мерцала, съезжала вниз.

— Чёрт... — выдохнул Егор, голос у него стал тонким, как трещина на стекле. — Это... вы...

— Да, доктор, — ответил Рудаков, и голос его вдруг стал ниже, металлическим, с глухим эхом — будто говорил не человек, а сам Хранитель. — Человек в чёрном — это лишь оболочка. Как и вы.

— Ложь! — выкрикнул Егор, стискивая цилиндр так, что пальцы онемели. — Я... я просто врач!

— Просто врач, который пережил трещину времени, разговаривал с тенями и носит устройство, способное остановить век, — Рудаков подходил ближе, шагал через огонь, не глядя ни на пламя, ни на оружие в чужих руках. — Очень убедительно.

Лев попытался приподняться, ухватившись за край стола, рана проступала алой полосой на бинтах.

— Егор... активируй! — едва выдохнул он, из последних сил.

— Молчи, — бросил Рудаков, даже не посмотрев в его сторону. — Ты уже сделал своё.

Он вытащил пистолет одним небрежным, почти машинальным движением — и выстрелил. Грохот в узкой комнате, запах пороха, и Лев отлетел к стене, оставив на столе красную дугу.

— Нет! — сорвался Егор, но чья-то рука — сухая, как корень, — вцепилась ему в плечо.

— Спокойно, — прошептал Илья, голос его был едва слышен в реве огня. — Сейчас не время геройствовать.

— Он... он убил его! — задыхаясь, прошептал Егор, в груди всё оборвалось, в голове стучало только одно: «Поздно».

— Он всех убьёт, если не сделаешь то, что должен, — старик смотрел прямо в глаза, и в них вдруг была вся Москва — сгоревшая, выстоянная, усталая, но не сдающаяся.

Егор опустил взгляд на цилиндр. Металл дрожал, будто в нём билось сердце, внутри метались сиреневые вспышки — нетерпеливые, требовательные, готовые прорваться наружу. Всё вокруг замерло, но внутри цилиндра что-то нарастало, будто последний вопрос, на который нельзя больше отвечать тишиной.

— Отдай, — произнёс Рудаков, двигаясь так спокойно, будто речь шла о документе, забытом на подоконнике. — Мы закончим начатое.

— Не подходи! — Егор вскинул цилиндр, сжав его обеими руками, как гранату, как последнюю возможность на этом свете. — Я... я нажму!

— Ты не нажмёшь, — всё так же спокойно, без угрозы, без напряжения, как будто констатировал погоду, сказал Рудаков. — Это не в твоей природе.

— Ещё как нажму! — выкрикнул Егор, голос срывался, в груди что-то разламывалось на части. — Я вообще импульсивный человек!

— Ты не человек.

Три слова. Будто кто-то взял и провёл холодной линией посреди комнаты — и стало ясно: теперь никто не вернётся назад.

— Что ты сказал?.. — тихо переспросил Егор, пальцы сжались на цилиндре так, что побелели костяшки.

— Мы сделали тебя, доктор, — сказал Рудаков, медленно, с каким-то торжеством. — Ты — память будущего, вставленная в тело прошлого. Эксперимент по контролю над временем.

Егор моргнул, внутри всё поплыло — будто его вывернули наизнанку.

— Вы… вы больны, — выдавил он.

— А ты — результат болезни, — Рудаков подошёл ещё ближе, теперь его глаза светились сиреневым. — Цилиндр — ключ к тебе. Без него ты никто.

— Ложь! — заорал Егор, словно мог этим криком вернуть всему смысл, и нажал первую попавшуюся кнопку.

В ту же секунду, как удар током, в голове раздался тихий, отчаянный женский голос:

«Егор... проснись...

— Катя?.. — прошептал он.

Белый свет вырвался из цилиндра — не свет даже, а вспышка, нестерпимая, жгучая. Она шла через воздух, через стены, через людей, смывая всё — огонь, оружие, лица, крик Льва, стоны Ильи. Всё исчезло — ни звука, ни боли, ни даже мысли. Только в последний момент, на самой границе тишины, осталась короткая реплика, затухающая в пустоте:

— ...враг народа... враг... наро...

А потом — ничего. Только тишина и вспышка, похожая на новый рассвет, от которого всё в этом городе когда-то начиналось.

Гул стоял такой, что казалось — весь город превратился в одну гигантскую трансформаторную будку, где коротнуло сразу по всем направлениям. Где-то искрило, где-то пахло озоном, где-то, кажется, уже разносило кирпичи по воздуху, а Москва вся — трещала, визжала и пахла жареным человечеством, как будто кто-то поставил её на гриль и забыл выключить.

Егор очнулся на куске черепицы, которая под ним с хрустом раскалывалась и уезжала вниз, в пыль, в пустоту. Первое, что он почувствовал — язык, прилипший к небу, будто там полгода не было дождя. Второе — запах. Богатый, как архивный подвал после пожара: формалин, горелая вата, перегретый спирт и явственный аромат человеческого барбекю. Дурманящий и совершенно непристойный.

Он попытался вдохнуть — и сразу пожалел: лёгкие наполнились болью, внутри будто кто-то устроил вечеринку, где вместо шариков — гвозди, вместо вина — ржавчина. Всё тело было чужим, тяжёлым, облепленным какой-то толстой, липкой коркой — смесь сажи, крови и того, что осталось от прежнего.

— Катя… — сипло выдохнул он. Голос был таким же чужим, как и тело. — Надя…

Ответа не было. Только где-то внизу раздался пронзительный вопль — будто кто-то кричал за целый квартал — и тут же затих, словно его выключили, как свет.

Он пошевелился, почувствовал, как кожа трескается на сгибах, как корочка хлеба под острым ножом, а сквозь эту трещиноватую поверхность заструилась сукровица — жгучая, настоящая, живая.

— Отлично, — прохрипел он, не зная, с кем делится этой новостью. — Жив. Хотя качество жизни вызывает вопросы.

Он с трудом повернул голову, и увидел под собой город. Вернее — то, что от него осталось. Фиолетовый купол нависал над Кремлём, пульсировал лениво и грозно, как сердцебиение огромной подземной рыбы. По улицам бежали волны искажения, дома скручивались и гнулись, шпили текли по воздуху, а реальность ломалась и тянулась, как пластилин, когда его жмёт в руке усталый ребёнок.

— Ну, — пробормотал Егор, лёжа на обломках, — зато красиво. Сюрреализм уровня "сталинский Дали". Если бы сам Сальвадор сюда попал, наверняка бы начал требовать партбилет.