Чтение онлайн

Он двинулся к двери, стараясь не смотреть ни на кого, чувствуя, как за спиной остаётся тёплый свет лампы, шелест голосов, даже запах картошки. Всё это вдруг показалось почти родным, безопасным, но он не осмелился обернуться.

— Эй, — позвал его Борис с той же небрежной добротой, — не забудь кружку потом вернуть. У нас тут посуда по счёту.

— Верну, — сказал Феликс, голос едва долетел до слуха, уже растворяясь в коридорной тишине.

Он вышел в тёмный, узкий коридор. Половицы скрипнули — длинно, глухо, словно жалуясь на поздний час. Сзади хлопнула дверь, где-то за стеной вновь послышался кашель — приглушённый, будто с другого конца мира. Вперёд тянулась серая полоса тусклого света, вырывая из мрака угол шкафа, ступеньки и размытый силуэт чужих ботинок.

Тепло и шум кухни остались за спиной. Здесь, в коридоре, пахло сыростью, чуть гнилым деревом, а за каждым поворотом, казалось, могла стоять тень — просто так, без причины.

«Письма… кто-то пишет письма…», — подумал Феликс, опуская голову, стараясь не оглядываться назад.

Феликс стоял у стола, рукава закатаны до локтей — кожа бледная, испачканная разводами серого мыла. От клеёнки тянуло приторной липкостью, руки всё время цеплялись за эти скользкие, чуть липкие цветы на потёртом пластике. Воздух вокруг вибрировал запахом керосина — густым, острым, который словно въедался в волосы, в каждую складку ткани. Всё казалось простым, почти детским: вода в старом оцинкованном ведре, замызганная тряпка, обломок хозяйственного мыла, — и вот уже кружки, тарелки, ложки ложатся друг на друга, покачиваются.

Но даже в этой, вроде бы знакомой, рутинной работе у него выходило всё как-то не так. Мыло выскальзывало из пальцев, едва стоило чуть крепче сжать его — вылетало и прыгало по клеёнке, оставляя за собой мокрый след. Вода мутнела почти сразу, серая пена таяла, словно кто-то специально подливал грязи. Тряпка, грубая, истёртая, вдруг рвалась в самом неожиданном месте, и приходилось снова ловить кусок, выжимать, разглаживать.

— Ой, глядите-ка, — раздалось от плиты, где Марья Петровна возилась с кастрюлей, — у нас новый хозяйственник объявился. — Она повернулась, лицо её светилось усталой насмешкой, голос был чуть громче, чем обычно. — Ты, Феликс, не переборщи с мылом, а то потом неделю жира не дождёмся.

— Да я… аккуратно, — торопливо ответил он, вытирая мыльные руки о фартук, который взял с вешалки, даже не подумав спросить. Ткань была влажная, пахла чуть кисло, и в этом запахе было что-то странно домашнее. — Просто вода холодная, не пенится совсем, — пробормотал он, словно извиняясь перед всеми сразу.

— Так кипяток бери, вон в самоваре, — сказала она. — А не то не отмоешь, только разводов будет больше, — и, кинув взгляд через плечо, опять занялась кастрюлей.

Феликс шагнул к самовару, глядя на него, будто впервые видит такой предмет в жизни. Огромный, пузатый, с тускло отсвечивающими боками. Где-то еще держался блеск, там, где пальцы не забывали протереть тряпкой, а остальное — в пятнах, разводах, будто самовар весь из чужих воспоминаний. Наверху крышка с тяжёлой ручкой, сбоку — странный медный кран, который казался капризным механизмом из старой сказки, и совсем не хотелось в нём разбираться на глазах у всех.

Он почувствовал себя неудобно — чужим, выдернутым из знакомого мира, будто только что проснулся не у себя дома, а на какой-то пароходной палубе, среди людей, для которых всё привычно, всё понятно без слов.

«Кран, значит. Как у кулера, только без кнопки. Наверное, просто повернуть».

Он ухватил ручку и дёрнул — самовар качнулся, завалился на бок, и вся вода из него плеснулась на пол.

— Ох ты ж, батюшки, — вскрикнула Марья Петровна, отпрыгивая. — Что ж ты делаешь-то, милок?!

— Я… я думал, тут зафиксировано… — пробормотал Феликс, пытаясь поднять его обратно, но ручка отвалилась прямо у него в руке.

— Эй, ты что, — рявкнул Василий от стола, — с луны свалился? Самовар не тронь, понял?!

Феликс застыл с этой железной ручкой в руке, чувствуя, как краснеет.

— Простите, я… я хотел помочь.

— Помощник, — буркнул Василий, не глядя на него и продолжая чистить картошку. — У нас уже один такой был. Помог. Потом его, говорят, тоже увезли.

Марья Петровна нахмурилась.

— Василий, язык придержи. Чего ты к человеку прицепился. Не со зла же.

— А чего? Пусть учится. Тут не буржуанская посуда, всё своими руками.

Феликс поставил самовар на место, слыша, как из него капает остаток воды.

— Я… наверное, лучше не буду трогать.

— Вот и правильно, — отозвался Василий. — А то ещё примус уронишь — сгорим к чёртовой матери.

Марья Петровна подошла ближе, поправила платок.

— Не слушай его, у нас Василий ворчит больше, чем делает. Ну-ка, иди сюда. Я покажу, как примус разжигать. Только аккуратно.

Она поставила его рядом с примусом, который пыхтел и шипел, как злое животное.

— Вот, видишь, в бачке керосин, — сказала она. — А сюда фитиль, потом качаешь, чтобы воздух был. Не перепутай.

— А, это как насос, — кивнул Феликс. — Принцип давления, да?

— Какого ещё давления? — нахмурилась она. — Тут всё просто: качай, пока не шипит громче.

Феликс взял насос, но слишком резко — и струя керосина брызнула на рукав. Он отшатнулся.

— Осторожнее! — вскрикнула Марья. — Ты что, зажечь хочешь себя?!

— Извините, я... не привык, у нас... ну, я имел в виду, у нас... — он запутался, язык не слушался. — Я имел в виду, у нас дома не такими пользуются.

— А какими? — прищурилась она. — У тебя дома где?

— В... Клину. Я же говорил, — ответил он быстро, — просто у нас электричество... то есть, было.

Василий хмыкнул, бросив в ведро кожуру.

— Было. А теперь вот нет. Сказочник.

— Ты, Василий, не груби, — сказала Марья, но глаза от Феликса не отводила. — Электричество, значит… странно. У нас в Клину свет только по праздникам бывает, если не вырубят.

Феликс почувствовал, как у него в горле пересохло.

— Может, я... путаю, — сказал он. — Я плохо помню, там недавно… переезд.

— Переезд, — повторила она тихо, как будто взвешивая это слово. — Время, знаешь, иногда шутки играет. Люди вдруг появляются, как из ниоткуда.

Феликс поднял взгляд — и встретился с её глазами. Она смотрела спокойно, чуть улыбаясь, но в этой улыбке было что-то слишком внимательное.

«Она знает. Или догадывается. Или просто хочет проверить».

— Ну, вот, — Марья отломила маленький кусочек серого мыла и протянула ему. — На, держи. У нас дефицит, но тебе пригодится. Мыло — это как паспорт. Если есть, значит, живой человек.

— Спасибо, — сказал он.

— Только не теряй. Тут и за мыло могут спросить, если что.

Он кивнул, чувствуя, как мыло скользит в пальцах, как будто живое.

Василий отодвинул миску с картошкой.

— Ты бы, доктор, лучше руки себе починил, чем самовары калечить. А то больно уж трясутся.

— Не трясутся, — выдавил Феликс. — Просто холодно.

— Ага, — протянул Василий. — Холодно ему.

В этот момент дверь скрипнула, и в кухню вошёл Борис. На нём была куртка, от которой пахло машинным маслом.