Чтение онлайн

Феликс поднял глаза на стекло. Там, за инеем, темнота двора переливалась тускло — будто под снегом кто-то шевелился. Тонкий треск фитиля вернул его в реальность. Он протянул руку, чуть повернул лампу, чтобы та не погасла, и долго сидел, глядя, как дрожит её маленькое сердце огня — последнее живое в этой комнате.

Кухня дышала глухо и чуть тревожно, словно корабль на якоре во влажном тумане. Сквозь мутное оконное стекло просачивался рассветный свет, мягко стелился по затёртому полу. У плиты копошился седой человек, шумно размешивал ложкой мутный суп, примус пыхтел и сипел, выдувая сизые струйки дыма. В дальнем углу кто-то ворочал старый табурет, нога его скрипела по полу. Чей-то сдержанный кашель гулко отзывался в потолочных балках.

В воздухе клубился густой запах: тёплая, тяжёлая картошка, примусный керосин, немного мыла, слабо — тленое дерево старых стен. От всего этого кружилась голова, как после долгой дороги по ночному морю.

Феликс, тонкий и светловолосый, стоял на пороге, словно на палубе, куда выходишь впервые после долгого шторма. Холодок пробежал по ладоням, он крепче сжал в руках жестяную кружку — пустую, забытую на подоконнике. Было неловко: пальцы не знали, куда себя деть, взгляд не мог уцепиться ни за что привычное. Три пары глаз, настороженных, цепких, повернулись к нему сразу, чуть блеснули в полумраке — словно в сумерках кто-то поднёс к лицу лампу.

Борис, широкоплечий, с тяжёлой поступью, подошёл к нему и хлопнул по плечу.

— Ну вот, знакомьтесь, товарищи. Это Феликс, новый жилец. Врач, зубной, — сказал Борис, голос его прозвучал в кухне уверенно, с чуть заметной добротой. Ладонь его по-прежнему лежала на плече Феликса — тяжёлая, будто якорь.

Марья Петровна, невысокая женщина в выцветшем переднике, оторвалась от плиты. В её лице застыли усталость и суровая забота, но в глазах вспыхнула заинтересованность — яркая, живая. Она прищурилась, всматриваясь сквозь клубы пара, словно пыталась разглядеть в Феликсе что-то своё, знакомое.

— Зубной, значит? — голос у неё был хрипловатый, с хрупкой улыбкой в уголках губ. — А то у нас Василий всё обещал к кому-то сходить, да некогда, всё на заводе да на заводе, — она качнула головой, поправила косынку.

От окна отозвался сам Василий. Он стоял почти в тени, рядом с запотевшим стеклом, из которого лился скупой, сероватый свет. Его плечи были сутулыми, на висках темнели полоски небритой щетины. Василий не смотрел ни на кого, взгляд его блуждал где-то вдали, будто и не здесь вовсе.

— Да некогда и правда, — буркнул он негромко, почти сквозь зубы. Кружка в руке чуть дрожала, тонкие пальцы привычно скользили по металлу. — На заводе смены по двенадцать часов, не до зубов, — голос его был хриплым, словно зажатым тяжёлым железом.

Борис улыбнулся косо, уголки губ заиграли, в глазах мелькнула смешинка. Он бросил взгляд на Феликса, будто хотел приободрить или поддразнить.

— Ну вот, повезло тебе, Феликс. Клиент сразу нашёлся.

Феликс попытался улыбнуться в ответ, но губы не слушались, казались чужими и неуклюжими. Он почувствовал, как внутри поднимается смущение, покалывает в животе. Хотелось стать невидимым, раствориться в тёплом кухонном полумраке, но вместо этого он стоял и смотрел на свои пальцы, белые от напряжения.

— Я… пока не работаю. Только обустраиваюсь, — Феликс выговорил это неуверенно, будто оправдывался за сам факт своего присутствия, и покосился на тёмное пятно возле порога.

— Правильно, — коротко кивнула Марья Петровна, скользнув ладонью по краю стола. Она медленно опустилась на стул, шумно вздохнула, поправила подол передника. В её движениях была усталость, какая бывает только у людей, давно привыкших к постоянным прощаниям. — Без спешки. Тут у нас… люди приходят, уходят. Не всегда надолго.

Феликс моргнул — не сразу разобрал смысл, не уловил, о чём на самом деле речь. Комната будто бы слегка качнулась, стены приблизились.

— В смысле — съезжают? — спросил он, запнувшись, глядя в тёплый пар, поднимающийся из кастрюли.

— Ну, бывает и так, — Марья Петровна подняла глаза. Взгляд у неё был прямой, твёрдый, почти каменный, ни следа прежней мягкости. — А бывает — просто уходят, и всё. Потом вещи увозят.

Борис, нахмурившись, тихо постучал по столешнице толстым указательным пальцем. Звук получился глухой, будто сердце под ребром.

— Марья Петровна, не начинайте, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, но в нём скользнуло что-то сдержанное. — Человек только приехал, ему и так всего хватает.

— Да я ж ничего, — пожала плечами она, откинулась на спинку, чуть улыбнулась, как будто самой себе. — Просто рассказываю. Тут ведь все как родня, всё про всех знаем. Вот ты в комнату-то чью попал, Феликс, знаешь?

— Нет, — сказал Феликс, попытался звучать ровно, но голос его выдал, сорвался на полуслове. — Борис только сказал, что комната свободная.

— Ага, свободная, — с каким-то сухим удовлетворением протянул Василий из своего угла, не глядя. Тень от его плеча падала на пол, кружка стучала о стекло. — Сразу после того, как увезли того, что там жил.

Лицо Марьи Петровны слегка потемнело, на лбу пролегли жёсткие морщины.

— Тише, Вась, — негромко сказала она.

— Чего тише? Все и так знают, — Василий пожал плечами, отхлебнул глоток. — Ночью за ним пришли. Стук — и всё.

— Тебе бы язык прикусить, — сказала Марья Петровна, без раздражения, привычно, как говорят старшим детям. — Молодой ещё.

Борис усмехнулся уголком рта, смотрел теперь куда-то мимо.

— Вот такие у нас разговоры за ужином. Весело, да?

Феликс кивнул, пробормотал что-то похожее на «да» и тут же опустил глаза. Казалось, что кожа его стала тонкой, прозрачной — все слова, взгляды, даже случайные вздохи проходили сквозь неё до самого нутра. В груди холодело, а ладони вдруг стали липкими.

— А ты откуда, Феликс? — спросила Марья Петровна, протягивая ему кружку. Чай в ней был крепкий, почти чёрный, с маслянистыми кругами на поверхности. Пар поднимался вверх, растворяясь в плотном кухонном воздухе. Она ловко переставила сахарницу поближе, прищурилась: лицо выдало привычку всё замечать — жесты, паузы, взгляды.

— По тебе видно — не местный. Не питерский точно, — продолжила она, наклоняя голову чуть вбок, словно рассматривала портрет, пытаясь угадать в нём знакомые черты.

— Из… из-под Москвы, — выпалил Феликс, даже не подумав, на автомате, как реплику, которую учат на случай проверки. Голос прозвучал слишком резко.

— Из-под Москвы, — повторила она, пробуя слово на вкус. Звучание чужое, далёкое, будто из другого времени. — А конкретно?

Феликс ощутил, как в горле пересохло, а ладони стали ещё горячее. Сглотнул, неуверенно улыбнулся — на губах солоновато, будто только что прошёл дождь.