Чтение онлайн

— Маленький городок… — он запнулся, вытащил из памяти первое, что пришло. — Клин. Да, Клин.

Борис кивнул, улыбнулся — в голосе у него прозвучала какая-то простая, человеческая одобрительность, будто в этом слове он нащупал опору:

— Ага, хороший город. Там фабрика музыкальных инструментов, кажется, была.

— Есть, — ответил Феликс, чуть сжав кружку, чувствуя, как металл жжёт кожу. Он не был уверен, стоит ли соглашаться, но не мог придумать, что добавить. — Да.

Марья Петровна наклонилась ближе, ловя его интонацию, в глазах заиграли игривые искры:

— А говор у тебя странный. Не московский, не питерский. Какой-то… ровный, будто радио диктор, — она поджала губы, чуть заметно.

— Устал просто, — вставил Борис, перебивая тонкую нить допроса. — День тяжёлый был, человек с дороги.

— С дороги, да, — согласилась она, но взгляд её остался цепким, изучающим, будто из-под бровей выстреливала тонкими, острыми лучами. — Ты чай-то пей, пока не остыл.

Феликс послушно взял кружку обеими руками. Металл был горячий, но пальцы продолжали дрожать — он сжал её крепче, чтобы не заметили.

«Главное — не врать лишнего. Коротко. Просто. Без деталей».

Он сделал глоток, и язык сразу же обожгло горечью. Чай оказался намного крепче, чем он привык, горло свело, дыхание сбилось, и едва не поперхнулся, — пришлось прикрыть рот, чтобы не выдать растерянность.

— Горячо? — по-своему добродушно спросил Василий, не поднимая глаз от кружки. В его голосе была хрипотца, привычная, как старая, долго нечищеная медь. — Тут кипяток — это редкость, держись за него.

— Да, спасибо, — тихо, почти шёпотом ответил Феликс, стараясь не встретиться взглядом ни с кем. На мгновение ему показалось, что голоса становятся глуше, а кухонные стены уходят куда-то вдаль.

Пауза, почти настоящая, невидимая, повисла над столом. Только печка продолжала трещать, где-то в уголке под плитой время от времени вспыхивал синий огонёк. За стеной хлопнула дверь — звук короткий, отрывистый, будто кто-то наспех захлопнул старый ящик.

— А тот, кто раньше в комнате жил, — вдруг сказала Марья Петровна, подаваясь вперёд, голос стал ниже, будто для себя, — хороший был человек. Тоже тихий. Газеты любил читать, всё вырезки какие-то клеил, записывал в тетрадь. Потом раз — и нет. Только пальто осталось висеть.

Феликс замер с кружкой у самых губ, не отваживаясь сделать новый глоток. В висках стучало: «Зачем она это говорит? Проверяет меня? Или просто… не может удержаться?».

Он уловил в её интонации что-то почти заботливое, будто бы она хотела предупредить — или наоборот, насторожить.

Борис тяжело вздохнул, склонил голову, пальцами постучал по столу.

— Опять ты за своё, — сказал он, в голосе — натянутая усталость, будто эту сцену они уже разыгрывали много раз.

— А что, — не смутилась Марья Петровна, — надо же знать, где живёшь. Всё равно ведь узнаешь, лучше уж сразу.

— А ты бы не пугала человека, — буркнул Борис, глядя в сторону, словно ждал, что разговор сейчас уйдёт в другую тему.

— Да не пугаю я, — ответила она, и голос её чуть потеплел, стала заметна почти материнская мягкость. — Просто, понимаешь, тут ведь сейчас как? Все друг про друга знают, но молчат. А потом — оп! — и письмецо куда надо. Так спокойнее людям живётся. Никто не суетится, никто не выделяется, всё ровно, тихо.

Феликс посмотрел на свои руки — чай в кружке дрожал, как пруд на ветру. Всё внутри сжалось, и воздух вдруг показался густым, как суп в кастрюле, — его будто пришлось вдыхать с усилием, медленно, через силу.

— Какие письма? — осторожно спросил Феликс, будто щупая ногой зыбкое дно, не зная, насколько оно крепкое.

— Да обычные, — пожала плечами Марья Петровна, её голос стал ровным, будничным, как будто речь о чём-то совершенно привычном. — Кто-то где-то не так сказал, кто-то не того пригласил — вот и пишут. Кто в домком, кто повыше. Говорят, письма до самой Москвы доходят, — она чуть склонила голову, словно вспоминая чей-то рассказ.

Василий тихо усмехнулся, уголки его губ задрожали — то ли от холода, то ли от собственных мыслей:

— Доходят. Ещё как доходят, — он коротко глянул на Феликса, и тут же отвернулся.

Борис покачал головой, даже руки развёл, будто хотел развеять в воздухе эти разговоры:

— Да бросьте вы, ну. Люди чай пьют, а вы опять за политику, — в голосе его слышалась усталость, едва заметная, как след на песке после дождя.

— Не политика, — спокойно ответила Марья Петровна, глаза её остались твёрдыми. — Просто жизнь такая сейчас, что уж поделать.

Феликс опустил взгляд, уставился на старую клеёнку с узором вишен — вытертая, с уголками, подогнутыми внутрь, она казалась ему вдруг очень важной.

Вдруг Василий, не отрываясь от своей кружки, спросил почти небрежно:

— А ты, Феликс, в каком цеху был? Ну, раньше-то.

— В медчасти, — быстро выпалил Феликс, слишком торопливо, и сам почувствовал, как сердце ухнуло вниз. — Там, где… зубы.

— А документы у тебя? — хмыкнул Василий, бросив взгляд искоса, с какой-то ленивой настойчивостью. — Покажешь потом, а?

В горле у Феликса всё пересохло. Он хотел сказать что-то ещё, оправдаться, но язык словно прилип к нёбу, а пальцы крепче вцепились в кружку, будто от неё зависела вся его прежняя, настоящая и будущая жизнь.

— Да, конечно. Как устроюсь… — слова дались Феликсу с трудом, голос прозвучал глухо, будто вырвался не из груди, а с самого дна пустой кружки.

Борис вдруг поднялся, встал за его спиной. Тёплая ладонь шумно хлопнула по лопатке — не сильно, но так, что весь воздух в лёгких коротко сжался.

— Ну всё, хватит допроса. Человек не на службу пришёл, — сказал Борис, нарочито бодро, словно разгоняя тяжёлый, липкий воздух в кухне. — Дайте привыкнуть.

— Да ладно, — пробормотал Василий, пожимая плечами, будто оправдываясь. — Я ж просто спросил, — но в голосе уже не было ни настойчивости, ни любопытства, только усталость.

Марья Петровна неспешно поднялась, прошла мимо стола, чуть шурша подолом. У печки она на минуту замерла, поправила заслонку, отчего в углу на мгновение вспыхнул оранжевый свет, танцуя по закопчённой стене.

— Ладно, мальчики, хватит, — сказала она, в голосе снова появилась забота. — Пусть человек чай допьёт, потом в комнату идёт. Всё равно завтра снова встретимся — кухня-то у нас общая.

Феликс кивнул благодарно, попытался улыбнуться, но губы едва дрогнули. Он медленно поднялся, поблагодарил вполголоса. Пол под ногами будто ожил — каждое движение отзывалось в досках мелкой, едва слышимой дрожью. Всё внутри — от языка до кончиков пальцев — казалось чужим, ненадёжным.