Чтение онлайн

И что с каждым днём притворяться становится всё труднее.

Тишина после приёма казалась почти неестественной — будто кабинет, привыкший к стонам, крикам и стуку инструментов, на мгновение выдохнул и застыл. Лампа над креслом подрагивала от сквозняка, отбрасывая зыбкий свет на облупившиеся стены и плакат с лозунгом, который теперь выглядел особенно цинично: «Здоровье — оружие трудового народа!».

Феликс сидел за столом, вытирая инструменты и раскладывая их на брезент, стараясь делать это машинально, будто бы всё происходящее было обычной, рутинной частью дня. Но руки слегка дрожали. Запястье всё ещё ныло от утренней хватки Ивана Кузьмича — под бинтом ощущалась тупая, мерцающая боль, напоминавшая о каждом движении.

«Он ведь не знал. Просто почувствовал. Инстинкт. А инстинкт — это страшнее, чем подозрение. Его не убедишь справкой или улыбкой».

Он вздохнул, поправил халат. В зеркале напротив мелькнул его собственный профиль — бледный, с тенью усталости под глазами, с той неуловимой интонацией чужака, которую он никак не мог стереть. Ему казалось, что даже отражение здесь — другое, советское, затуманенное, будто стекло само его не принимает.

Дверь тихо приоткрылась, и внутрь заглянула Ольга Михайловна. Она не спешила входить, стояла в проёме, прислушиваясь, будто проверяла, не разговаривает ли он с кем-то.

— Можно? — спросила она, и голос её прозвучал мягко, но слишком точно, как у человека, привыкшего контролировать реакцию.

— Конечно, — ответил он, быстро убирая инструменты в ящик. — Проходите.

Ольга вошла, неся в руках поднос с салфетками и банками раствора. Её шаги были уверенные, но лёгкие, и Феликс ощутил, как комната наполнилась живым теплом — неуютным, потому что это тепло было от человека, а не от лампы.

— Вы сегодня с утра прямо чудеса творили, — сказала она, ставя поднос на стол. — Кузьмич, говорят, ушёл почти счастливый. Такого с ним не бывало.

Феликс усмехнулся, стараясь не смотреть на неё.

— Счастье — это, когда зуб не болит, — тихо ответил он. — Всё остальное второстепенно.

Ольга хмыкнула, но не улыбнулась. Она стояла рядом, скрестив руки на груди, и внимательно следила за его движениями.

— Вы не похожи на других врачей, — произнесла она, как бы невзначай. — Руки у вас… как у пианиста. Не дрожат, не срываются. Да и метод свой какой-то. Наши обычно так не делают.

Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Привычка, — сказал он. — Ещё с учёбы. У нас учили иначе.

— У нас? — переспросила она с лёгким акцентом на слове, как будто примеряла его на слух.

Он быстро кивнул, стараясь не дать паузе затянуться.

— В институте. В Ленинграде. Тогда, знаете, подход был… экспериментальный.

Ольга не ответила. Она подошла к окну, провела пальцем по стеклу, оставив тонкую прозрачную полосу среди инея. За стеклом медленно падал снег, и белые хлопья казались отражением её движений — ровных, внимательных, точных.

— А знаете, — сказала она наконец, не оборачиваясь, — вам бы следовало передать часть своих приёмов младшему персоналу. Девчонки часто всё делают наугад. А вы работаете… как заграничный доктор.

Феликс поднял глаза.

— Заграничный? — тихо повторил он.

Она обернулась, улыбнулась — быстро, чуть слишком резко, как будто поймала его на реакции.

— В хорошем смысле, — сказала. — Аккуратность, порядок. Даже как вы инструменты расставляете — не по-нашему. Всё с умом. Это Клавдии Сергеевне понравится. А если понравится ей, — добавила она с лукавой улыбкой, — то и вам тут жить будет спокойнее.

Он кивнул, медленно, словно раздумывая над каждым словом.

«Жить спокойнее. Интересно, как это вообще возможно в стране, где за порядок хвалят и за него же расстреливают».

— Спасибо, Ольга Михайловна, — произнёс он. — Я подумаю.

Она наклонилась ближе, убирая с подоконника салфетки, и шепнула почти доверительно:

— Не думайте долго. Тут лучше, когда про вас говорят что-то хорошее. Хотя бы иногда.

Феликс почувствовал запах её духов — резкий, аптечный, с примесью гвоздики. Он кивнул, не находя, что сказать.

Ольга уже направилась к двери, но у порога остановилась, оглянувшись.

— Феликс Игнатьевич, — произнесла она чуть тише. — С такими руками вы далеко пойдёте. Только осторожнее с разговорами.

Она ушла, прикрыв за собой дверь. Её шаги стихли в коридоре, оставив после себя ощущение, будто в комнате стало холоднее.

Феликс медленно сел, положил руки на колени и посмотрел на них. Пальцы дрожали — не от усталости, а от чего-то иного, непонятного.

«Она всё понимает. Или догадывается. Или проверяет. Может быть, её слова — это просто вежливость. А может, предупреждение».

Он поднялся, прошёл к окну. Снег за стеклом падал гуще, сквозь него едва угадывался двор, серый и пустой.

«Они всё время ищут слабину. Даже когда улыбаются».

Он медленно погасил лампу — в тускнеющем свете всё сразу стало плоским, бесцветным, как кадр старой плёнки.

В коридоре послышались шаги, звон тележки и чей-то кашель — обыденные звуки больницы, но теперь каждый из них казался чужим, настороженным.

Феликс глубоко вдохнул запах карболки и, не оглядываясь, вышел из кабинета.

Всё вокруг будто замерло в ожидании. Даже снег падал медленнее — так, как падает время, если чувствуешь, что оно может закончиться внезапно.

Подсобка пахла йодом, влажными бинтами и чем-то старым — как будто само помещение давно выдохлось, оставив после себя только привкус пыли и страха. Лампа, висящая на голом проводе, мигала, будто моргала нервным веком. Тени на стенах дрожали, растягивались, превращаясь в уродливые силуэты — то ли людей, то ли приборов, давно забытых.

Феликс стоял у полки, рассматривая ряд старых флаконов с потускневшими этикетками. Пальцы его машинально поправляли их, но движение было пустым, лишь бы чем-то занять руки. Сердце билось неровно, и от каждого звука за дверью он вздрагивал.

«Она сказала — поговорить. Просто обсудить обучение. Наверное, действительно рабочий вопрос…».

Дверь тихо щёлкнула. Он обернулся.

Ольга вошла — шаги её были быстрые, короткие, будто отмеренные заранее. Она прикрыла дверь и опёрлась на неё спиной. Глаза — холодные, внимательные — на мгновение блеснули в свете лампы.