Чтение онлайн

Граммофон снова скрипнул — и из него вырвался звук, похожий на человеческое дыхание. Слабое, неестественное, словно кто-то говорил сквозь воду.

Феликс отпрянул, ударился спиной о стену.

— Нина… — прошептал он. — Вы это слышите?

Она посмотрела на него, глаза расширились.

— Замолчи. — Голос дрожал. — Ничего не говори.

Но было уже поздно. Жильцы, притихшие, начали креститься. Один старик, с седыми висками, пробормотал:

— Господи, помилуй… опять…

— Что — опять? — резко спросил Феликс, не в силах сдержаться.

Нина обернулась, взгляд её был испуган и злой одновременно.

— Тише! Это… бывает иногда. Когда пластинка заедает. Не придавайте значения.

Но в её голосе не было уверенности. Она торопливо сняла иглу с пластинки, и в комнате воцарилась тишина — не та, привычная, а тяжёлая, давящая, как будто стены теперь сами слушали.

Свечи дрожали всё сильнее, будто их колыхал невидимый ветер. Одна из них вдруг вспыхнула — ярко, ослепительно — и на стене, в этой вспышке, Феликс увидел ещё одну тень. Не похожую ни на кого в комнате. Высокая, вытянутая, с неровными контурами, словно отражение человека в воде.

Она стояла прямо за Ниной.

Феликс хотел крикнуть, но слова застряли. Его горло пересохло, дыхание сбилось. Он моргнул — и тень исчезла.

Нина, побледнев, посмотрела на пламя, потом на него.

— Вы видели?

— Нет, — выдохнул он. — Мне… показалось.

Она не поверила, но кивнула.

Жильцы суетились, шептались, собирали вещи. Одна женщина торопливо натягивала пальто.

— Хватит на сегодня, Ниночка, — сказала она, глядя на дверь. — Чую — не к добру всё это.

— Да, пожалуй, — Нина выдавила из себя улыбку. — Разойдёмся, товарищи. Утром всё покажется смешным.

Когда они уходили, граммофон вдруг снова зашипел. Без пластинки. Долгий, низкий шорох, похожий на шепот. Нина дёрнулась, схватила крышку и с грохотом закрыла.

Феликс остался стоять у стены, бледный, с влажными ладонями. Его дыхание было рваным.

«Это не иллюзия. Это не галлюцинация. Это — то же самое, что в больнице. И тень, и звук, и сбой… всё повторяется. Временная петля? Или сигнал?».

Он подошёл к окну, провёл ладонью по холодному стеклу. За ним — только снег и темнота. Но в глубине отражения ему на миг показалось, что его собственная тень не повторяет движение руки.

Он замер, сердце гулко ударилось в груди.

— Нет… — прошептал он. — Нет, этого не может быть…

Но отражение продолжало смотреть на него — неподвижно, чуждо, словно ждало.

И когда он, не выдержав, зажмурился и открыл глаза снова, его собственное лицо в стекле ещё мгновение оставалось неподвижным — словно живое, но из другого времени.

Снег падал густо, как пепел, оседая на плечи и шляпы, на заиндевевшие решётки и следы ног, что уже начинали исчезать. Задний двор коммуналки был похож на заброшенный угол между мирами — место, куда никто не заглядывал даже днём, а ночью он казался вырезанным из времени, спрятанным под слоем льда и тишины. Единственный фонарь, дрожа, освещал узкую полосу снега, а дальше, за забором, всё тонуло во мраке.

Феликс стоял, кутаясь в старое пальто, глядя на свои ботинки, утопающие в рыхлом насте. Воздух был колючим, в нём пахло угольным дымом и железом. После собрания у Нины ему хотелось выдохнуть — просто постоять на холоде, очиститься от липкого страха, от тех искажённых теней, от странного, неестественного мигания свечей. Но с каждой минутой он ощущал, что не один.

Из темноты, из-за скамьи, покрытой снегом, вынырнула фигура — сутулая, с поднятым воротником. Борис. В руках у него тлела папироса, красная точка на конце выглядела, как живой глаз.

— Не спится? — спросил он, с хрипотцой в голосе.

— После такого... вряд ли кто-то заснёт, — ответил Феликс, не поднимая глаз.

Борис засмеялся тихо, сухо, как человек, давно привыкший смеяться без радости. Он встал на скамью, чтобы согреть ноги, и затянулся глубоко.

— Я думал, ты уйдёшь раньше всех. С твоими нервами — удивительно, что дожил до конца пьесы.

— Хотел уйти. Но… — Феликс замялся. — Было интересно.

— Интересно, — передразнил Борис с кривой усмешкой. — У нас за «интересно» можно месяцами воздух через решётку нюхать.

Феликс молчал. Снег падал между ними, рассекал тьму на медленные линии.

«Почему он не уходит? Зачем этот разговор — сейчас, здесь, ночью?».

Борис затушил папиросу о край скамьи и вдруг, не глядя на Феликса, сказал.

— Мой отец тоже ходил на такие вечера. Только не в коммуналках — в инженерных клубах, на Бауманской. Тогда ещё можно было обсуждать. До тридцать шестого.

Феликс поднял взгляд. Борис говорил негромко, но каждое слово отдавалось в воздухе, как шаг по насту.

— Его звали Аркадий Морозов. Знаешь, что с ним стало?

— Нет…

Борис усмехнулся, но глаза его были тёмные, усталые.

— Никто не знает. Исчез. Прямо из квартиры. Мать потом говорила, будто пришли ночью, но я думаю — сам пошёл. Сам вышел, потому что понял: конец.

Он достал ещё одну папиросу, но не закурил. Держал её в пальцах, глядя, как снег ложится на огарок, на рукав, на землю.

— Он был инженером. Говорил, что страна не выдержит, если продолжит ломать свои машины вместе с людьми. Говорил — «скоро всё рухнет, и нас засосёт в собственную яму». Ему не поверили. Или поверили слишком сильно.

Феликс слушал, не мигая. Слова Бориса звучали с такой тяжестью, будто каждое вырывалось из горла с усилием.

— Я... не знал, — тихо сказал он. — Прости.

— За что? — Борис хмыкнул. — Ты-то тут при чём. Просто я... когда ты появился, когда начал работать в больнице — странный ты, не такой, как все… — он бросил взгляд исподлобья, — я думал, ты из тех, кого прислали. А потом понял — нет. Ты не следишь. Ты прячешься.

Феликс почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Почему ты решил, что я прячусь?

Борис пожал плечами.

— Потому что я сам так живу. С детства. — Он затянулся, наконец. — Мы все тут прячемся, только у каждого своя маска. А ты… ты другой. Тебя будто вырвали из другого времени.

Феликс замер. Эти слова прозвучали слишком близко к истине, чтобы быть случайностью.

— Это... метафора? — спросил он, стараясь улыбнуться.

— Пусть будет метафора, — ответил Борис. — Хотя иногда, когда ты говоришь, я клянусь — кажется, будто ты знаешь, что будет дальше.