Чтение онлайн

— А, наш доктор! — улыбнулась она, заметив его. — Проходите, Феликс Игнатьевич! Чай горячий, табак свежий, компания — почти приличная.

Он кивнул, неуверенно переступил порог, стараясь не задеть стоящие у двери ботинки.

— Я, признаться, не знал, что сегодня... — начал он.

— Ах, никто не знает! — перебила она, вставая. — И это — к лучшему. Здесь мы отдыхаем от всего официального.

Она поставила перед ним кружку, запах дешёвого чая ударил в нос — терпкий, с дымным оттенком.

— Что это за музыка? — спросил он, стараясь казаться непринуждённым.

— Америка, — ответил один из жильцов, мужчина лет сорока, с тонкими пальцами и усталым лицом. — Глен Миллер, кажется. Нина достала пластинку через знакомых из театра. Если б знали, сколько за неё дали…

— Молчи, — перебила его Нина, смеясь. — Пусть доктор думает, что мы все — скромные любители искусства.

Феликс улыбнулся, но взгляд его метался — по лицам, по стенам, по предметам. Афиши старых спектаклей, рисунки углём на пожелтевшей бумаге, свечи, воск которых медленно капал на скатерть. Всё казалось живым, почти интимным. Но под этой теплотой чувствовалось что-то тревожное — как будто вся эта радость держалась на грани, и одно неосторожное слово могло превратить её в протокол допроса.

«Это не просто собрание. Это — убежище. Или прикрытие. А я — случайный свидетель».

— Вам не нравится? — спросила Нина, заметив его растерянность.

— Наоборот, — тихо ответил он. — Просто… давно не слышал музыки.

Она засмеялась, но её взгляд был внимательным, слишком внимательным.

— Вы, Феликс Игнатьевич, всё время будто на допросе. Расслабьтесь хоть немного. Здесь никто не кусается.

Он кивнул, сделал глоток чая. Напиток был горячий, слишком крепкий — и всё же в этом было что-то утешающее, почти домашнее.

— А вы не боитесь? — спросил он вдруг, стараясь говорить тихо. — Ну… такого. Музыка, разговоры… Соседи ведь…

— Конечно, боюсь, — ответила Нина. — Все боятся. Просто кто-то выбирает молчать, а кто-то — слушать музыку.

Её голос дрогнул, но не от страха, а от какой-то внутренней решимости. Феликс почувствовал, как у него по спине пробежал холодок: эти слова звучали как вызов, а в 1938 году вызов — почти приговор.

— Мы собираемся не только ради песен, — вмешался тот же седой жилец. — Тут… люди свои. Слышать друг друга — роскошь теперь.

Феликс кивнул, не зная, что сказать.

«Свои. А я — кто? У меня даже настоящего имени нет. Они видят меня, как видят друг друга, а я — как сквозь стекло. Чужак среди чужаков».

Музыка усилилась — кто-то прибавил громкость. Тихие голоса заглушились, и вдруг Нина, словно от скуки, вскочила и потянула за руку молодого парня, худощавого, в старом пиджаке. Они закружились под джаз, неуклюже, но с восторгом, будто смеялись в лицо самому времени. Остальные притопывали, пританцовывали, но глаза у всех были настороженные — привычка смотреть на дверь не исчезала даже в танце.

Феликс стоял у стены, прижимаясь плечом к обоям, чувствуя их холод сквозь рубашку. Нина, кружась, мельком взглянула на него и улыбнулась — ярко, дерзко, будто звала в круг.

— Идите же, доктор! — крикнула она. — Что вы стоите, как на приёме у наркома?

Он неловко покачал головой.

— Я… лучше послушаю.

— Ваше право, — сказала она, но улыбка чуть погасла.

Он наблюдал, как они танцуют — простые люди, чьи имена могли исчезнуть завтра в каком-нибудь списке. И всё же они смеялись, двигались, жили. Музыка казалась заклинанием против смерти.

Но в этом смехе, в каждом хлопке по столу, в каждом глотке чая Феликс чувствовал пульс угрозы — словно стены комнаты знали слишком много и вот-вот начнут шептать.

Когда пластинка закончилась, и игла скользнула по последним виткам, Нина подошла к нему, уже без улыбки.

— Вам, наверное, кажется, что мы безумцы, — сказала она тихо. — Но если перестанем собираться — перестанем быть людьми.

Он посмотрел на неё.

— Я понимаю, — ответил он. И сказал это так, как будто признавался не только ей, но и самому себе.

Она кивнула, как будто услышала в его голосе больше, чем он сказал.

— Тогда приходите ещё. Только не оставляйте следов. Ни в словах, ни в вещах.

Когда он вышел в коридор, музыка уже снова зазвучала — приглушённо, почти неслышно. Свет под дверью дрожал, как дыхание.

Феликс остановился, прислушался. В его груди боролись два чувства — тревога и странное, почти забытое тепло.

«Они рискуют ради того, чтобы просто быть живыми. А я — чтобы просто не быть разоблачённым. Интересно, кто из нас более человек?».

Он тихо вернулся в свою комнату, прикрыл дверь и долго стоял в темноте, слушая, как за стеной танцуют тени.

Комната Нины снова встретила Феликса тем же теплом и тем же запахом дешёвого табака и воска, но теперь в воздухе было что-то иное — тишина, наполненная напряжением, как перед грозой. Граммофон на комоде замолк; пластинка, казалось, застыла на одной ноте, отражая свет свечей. За окном падал снег — густо, медленно, как будто время само стало вязким, не желая двигаться дальше.

Феликс вошёл последним. Его пригласили к столу, где уже сидели несколько соседей — лица усталые, задумчивые, но с тем самым особым выражением людей, которым тесно в пределах дозволенного. Нина стояла у стены, держа в руках сложенные листы бумаги. Её глаза блестели — смесь восторга и страха.

— Сегодня у нас — новое, — сказала она, едва слышно, словно произносила молитву. — «Пьеса о человеке без имени».

Жильцы переглянулись. Один мужчина кашлянул, кто-то придвинул кружку ближе к себе. Феликс почувствовал, как внутри всё сжалось.

«Пьеса о человеке без имени… странное совпадение».

Нина начала читать вступление. Её голос был низким, певучим, с актёрской интонацией. Она произносила слова с тем особым напряжением, когда каждое слово — риск. Феликс слушал, как буквы, мягко падая в воздух, будто сливаются с запахом табака.

Потом она подняла глаза и сказала:

— Дальше — по ролям. Феликс Игнатьевич, вот ваша часть.

Он взял лист, осторожно, будто бумага могла обжечь. Чернила слегка расплылись, текст был напечатан на машинке, но с исправлениями от руки.