Чтение онлайн

«Он чувствует. Он видит — не глазами, но чем-то другим. Интуиция. Или просто усталость от лжи».

— Я просто врач, — сказал Феликс, тихо, почти шёпотом. — Стараюсь делать свою работу.

— Врач… — Борис усмехнулся, и пар от его дыхания смешался с дымом. — Мой отец тоже хотел лечить — только не тела, а машины, систему. Думаешь, получилось?

Он махнул рукой в сторону города, где за крышами виднелись отблески далёких прожекторов.

— Видишь? Всё крутится. Всё шипит и дымит. Только теперь — без него.

Феликс посмотрел туда же. Город действительно казался живым существом — огромным, сонным зверем, что дышал паром и железом.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил он наконец.

Борис молчал. Потом тихо сказал:

— Потому что я помогаю тебе, Феликс, не просто так. — Он поднял глаза. — Если ты выживешь, значит, и у меня есть шанс. Что не всё зря. Что кто-то сможет... выбраться.

Эти слова прозвучали почти как молитва. Феликс ощутил, как у него внутри всё сжалось — и от жалости, и от страха.

«Он видит во мне надежду. Но если он узнает правду… если догадается, кто я — это не надежда, это приговор».

Он хотел ответить, но не смог. В этот момент фонарь над ними мигнул — коротко, глухо, словно кто-то коснулся проводов. На снег легла тень, длинная, искажённая, будто кто-то стоял за забором.

Феликс резко обернулся. Никого. Только ветер шевелил клочок газеты, примерзший к доске.

Борис заметил его движение и усмехнулся:

— Боишься?

— Мне показалось… — начал Феликс.

— Тени, — перебил Борис. — Они всегда танцуют под запретом. Особенно когда за тобой наблюдают.

Он сказал это с усмешкой, но глаза оставались серьёзными. Феликс почувствовал, как по спине прошёл холодок — не от ветра.

Они стояли молча. Снег продолжал падать, засыпая следы.

Наконец Борис стряхнул пепел, бросил папиросу в сугроб и сказал:

— Иди спать, доктор. Завтра всё будет так же, только холоднее.

Он ушёл первым, не оглядываясь. Дверь подъезда скрипнула и захлопнулась.

Феликс остался один во дворе, под мерцающим фонарём, среди снега и длинных, беспокойных теней.

«Если я выживу, значит, и он выживет. Значит, не всё зря», — повторил он про себя.

Но вместо надежды в груди стоял ледяной ком.

Фонарь мигнул ещё раз — и на мгновение тень от забора, длинная, тонкая, словно рука, скользнула к нему по снегу.

Утро было серым, как старая вата. Свет, пробивавшийся сквозь иней на окне, ложился на стены бледными пятнами, делая кабинет похожим на коробку с тусклым, застывшим воздухом. В углу тихо потрескивала керосиновая лампа, её пламя дрожало при каждом движении, будто реагировало на дыхание Феликса. В воздухе стоял запах антисептика и сырости, перемешанный с чем-то железным — то ли ржавчиной, то ли памятью о крови.

Он стоял у стола, готовя инструменты. Вытянутые тени ложились на столешницу, превращая щипцы и зеркальца в нечто подозрительно похожее на хирургические орудия пытки. Каждый предмет, казалось, знал больше, чем положено инструменту: хранил обрывки боли, дыхания, страха.

Феликс двинул плечом, пытаясь избавиться от этого ощущения. Он налил в миску немного настоя из сухих трав, выудил из ящика кусочек воска — в другой жизни он, конечно, бы посмеялся над этой импровизацией. Но теперь всё было иначе.

«В XXI веке за такое бы уволили. А здесь — это спасение».

Дверь открылась, скрипнув. В проёме появилась Елена Фёдоровна — маленькая, сухопарая женщина с узкими плечами, закутанная в старый шерстяной платок. Её глаза были остры, как иглы, и при этом — утомлённо добры. Она вошла, осторожно поставила сумку на стул и кивнула.

— Здравствуйте, доктор. — Голос у неё был мягкий, но с хрипотцой, будто натянутый на старую струну. — Я к вам с утра, чтобы без очереди. Зуб не даёт спать.

— Садитесь, пожалуйста, — Феликс кивнул, стараясь улыбнуться естественно. — Сейчас посмотрим.

Она послушно опустилась в кресло, которое заскрипело под её весом. Тусклый свет лампы лег на её лицо, высветив тонкие морщины и лёгкий блеск пота на висках.

— Верхний левый?

— Он самый. — Елена кивнула. — Но вы уж аккуратнее, доктор. Мне в прошлый раз нерв зацепили… До сих пор во сне вздрагиваю.

Феликс улыбнулся краем губ.

— Постараюсь не повторять ошибок коллег.

Он склонился над ней, ощущая, как сердце бьётся слишком громко. Руки двигались автоматически, точно и сдержанно — он делал это тысячи раз, но теперь, в этой комнате, среди керосина и инея, всё выглядело почти абсурдно. Никакой анестезии, никаких перчаток, лишь теплая вода и самодельная смесь — воск, йод и капля настойки валерианы, чтобы хоть немного смягчить раздражение.

Он осторожно приложил воск к зубу. Пациентка слабо вздрогнула, но не вскрикнула. Через минуту дыхание её стало ровнее.

— Как теперь?

— Тише… будто отступило. — Её голос стал мягче. — Странно. У вас руки не как у наших врачей. Тише, увереннее.

Он не ответил. Взялся за инструменты, стараясь не смотреть в её глаза.

— Вы, простите, не из наших, да? — продолжила она, и в голосе её послышалось не любопытство, а размышление. — Вы работаете… иначе.

Феликс поднял взгляд. Она смотрела на него спокойно, но с каким-то особенным вниманием, от которого стало не по себе.

— Иначе?

— Да. — Она кивнула, будто подтверждая самой себе. — Наши обычно на боль давят, будто проверяют, где слабее. А вы… как будто знаете заранее, где больно. И обходите эти места.

Феликс почувствовал, как леденеют пальцы.

«Чёрт. Слишком точно. Слишком наблюдательно».

Он заставил себя улыбнуться.

— Старые приёмы, Елена Фёдоровна. — Старался говорить легко. — Меня учили так, в провинции. Там у нас больше на интуицию полагаются, чем на инструменты.

Она кивнула, но взгляд не отвела. Её глаза оставались внимательными, изучающими, будто она читала его, как книгу с выцветшими страницами.

— Интуиция… — повторила она тихо. — Да, наверное. Только у вас, доктор, интуиция не человеческая.