Чтение онлайн

— Ай!

«Значит, не сплю. Сплю — не больно».

Глаза судорожно пытаются открыться — веки тяжёлые, мокрые, не слушаются, слипаются. Первый миг — перед глазами только мутная каша, серо-золотой туман. Второй — где-то в просвете листвы вырывается солнечный луч, он бьёт прямо в глаза, слепит, заставляет зажмуриться ещё крепче, и боль в виске сразу становится сильнее.

— Свет… — прохрипела она, щурясь, — слишком ярко…

Она моргала часто, судорожно, будто могла стряхнуть боль вместе со светом, но каждый раз, когда влажные ресницы касались кожи, в виске будто кто-то медленно, безжалостно проворачивал сверло.

— Хватит… хватит… пожалуйста… — вырвалось сдавленно, почти беззвучно.

Из горла вырвался глухой хрип, словно ржавое железо застряло внутри. Она попробовала вдохнуть глубже — и тут же захлебнулась воздухом. Грудь обожгло изнутри, словно вдохнула кипяток; каждая клетка в теле напряглась, выгнулась, и звук, сорвавшийся с губ, был больше похож на кашель, чем на крик.

— Помогите… — прохрипела она, сипло, едва различимо, — кто-нибудь…

Ответа не было. Только где-то вдалеке, сквозь густой воздух, донёсся ровный, мягкий звук — будто перекатывается вода. Может, река. Может, просто ручей между камней.

— Там… люди, да? — бормотала она, пытаясь повернуть голову, но мышцы шеи отзывались тупой, тянущей болью. — Слышите? Эй!

Пауза. Секунда. Другая. Тишина.

И вдруг — капля. Одна. Холодная, уверенная. Она упала прямо на губы, скатилась вниз по подбородку, оставив за собой мокрый след. Кира почувствовала её вкус — пресный, с металлической ноткой, смешанный с кровью.

— Тёплая… — выдохнула она так тихо, будто воздух выкрадывали из грудной клетки неведомые силы. — Или я… просто теплее.

Её трясло: неявно, как тонкую ветку, подхваченную резким сквозняком. Плечи вздрагивали коротко и жалко, дыхание рвалось — судорожное, с перебоями, словно внутри застряла грубая щепка. В горле першило от сырости и неотступного страха.

«Надо встать. Надо. Не лежать».

Эта мысль отзывалась в голове тяжёлым, тупым звоном, но не становилась движением.

Рука не сразу послушалась. Ладонь с трудом упёрлась в вязкую, пахнущую перегноем землю. Пальцы дрожали, выгибались, цеплялись за комки сырой листвы — под ногтями скапливалась холодная грязь. Колено подалось, с трудом, через боль, будто внутри кто-то грубо потянул сухожилие. Едва поднявшись, тело снова, безвольно, повалилось на бок, и земля, влажная и твёрдая, встретила лицо.

Хрустнула тонкая ветка под щекой — хрупко, отчётливо, этот звук словно прошёл сквозь кожу и косточки, оседая глубже, к сердцу.

— Нет, нет, нет… — едва слышно шептала она, зубы стучали от холода и отчаянья. — Давай, Кир, вставай. Просто… просто упала. Всё нормально.

Снова вытягивает руку вперёд, теперь с отчаянной поспешностью. Пальцы нащупали корзину, такую холодную, будто её только что достали из речной воды. Влажная плетёная ручка — чужая, словно совсем не из её мира.

— Нашла… — выдохнула, устало, и голос дрогнул. — Значит, всё… всё на месте.

Сжала ручку. Вес не ощущался — как будто и не держала ничего вовсе, как будто рука осталась пустой, а корзина лишь призрак, случайно оставшийся в этом сыром, насторожённом лесу.

Всё вокруг будто покрывалось мутным, тонким стеклом. Деревья, нависшие со всех сторон, плавали в этом стекле, листья дрожали на ветру, тени тянулись непропорционально длинными полосами, стекавшими к ней. Звуки — шаги ли, шорохи, что-то далёкое — отдавались глухо, словно через стены, из глубины чёрного колодца.

Висок ныл тяжёлой, слепой болью — сначала едва уловимой, потом всё настойчивей, как будто внутри нарастал тупой и ледяной комок, с каждой секундой набирающий обороты.

— Баб… бабушка? — губы едва шевелились, и голос растворялся в сыром, пропитанном запахом листвы воздухе. Слово, отданное во тьму, не возвращалось — оно замирало где-то у края губ, будто опасаясь быть услышанным.

И вдруг, словно из самой глубины, из той части леса, куда не доходил даже призрачный свет, ей почудился тончайший шёпот: не голос, не дыхание — тень мысли, осторожно стелящаяся по затылку.

— Тихо… лежи. Не шевелись.

Она попыталась повернуть голову, но мышцы не слушались, только веки дрогнули.

— Кто… — губы обмякли, и голос тут же утонул, исчез, будто его утянуло под лёд. — Кто там?

Пустота, остро натянутая, как струна, отвечала только ветром. Он скользнул за шиворот, пробрался под одежду ледяной рукой. По позвоночнику пробежала дрожь, резкая, как если бы кто-то приложил к спине холодный камень.

Она замирала, слушая глухой стук крови — каждое биение сердца отдавалось в виске сухим, тяжёлым ударом, будто где-то внутри скрежетал ржавый молоток.

«Не шевелись. Не смотри. Пусть всё исчезнет — пусть это сон…».

Но сон не приходил. Наоборот — в эту едва уловимую паузу между вдохом и выдохом всё возвращалось с пронзительной ясностью: грязь под пальцами, мерзлая влага на щеке, боль, словно железный гвоздь, вбитый в висок, и крик — немой, застрявший где-то в груди, отчаянный.

Она вдруг всхлипнула. Воздух резанул горло, коротко, резко, и первый звук вырвался наружу — сиплый, невнятный, почти жалкий, как у испуганного зверя. Потом другой — громче, с хрипотцой, будто что-то внутри всё-таки дожимало этот крик.

— Эй! — сорвалось, неожиданно громко. — Эй, люди!

Голос растаял, ушёл в чащу, где-то там зацепился за корни, и эхо вернулось только пустотой — ни слова, ни треска, ни шороха, только тяжёлые капли падали с ветвей, да что-то невидимое скользнуло где-то за спиной.

— Не смешно! — голос предательски дрожал, ломался на словах, как ветка под сапогом. — Я… я всё вижу! Хватит уже!

Она рывком поднялась на локоть, чувствуя, как земля уходит из-под ребра. Всё вокруг плавало, голова тянуло вниз, и казалось, даже воздух дышит с ней — затаившись, внимательно, как зверь.

— Чёрт… — выдохнула, едва слышно. — Голова…

Пальцы, дрожащие и неуверенные, потянулись к виску, где кожа казалась липкой, горячей. Она провела рукой по волосам — кончики пальцев зацепили что-то жёсткое, шероховатое. Посмотрела: на ладони отпечаталась тёмная, неровная корка — кровь уже подсохла, смешалась с грязью, будто чужая.

— Это… грим, да? — выдохнула, словно спрашивала кого-то невидимого. — Съёмки, наверное. Я упала… да, наверное, съёмки.

Смех вырвался короткий, слишком резкий — как если бы кто-то резко ударил по стеклу ложкой. В голосе слышалась нотка паники, которую она пыталась задавить.