Чтение онлайн

— Молчи, — ответили откуда-то из темноты, коротко, без злобы. — Спи, пока дают.

Она попыталась приподняться, но сразу почувствовала, как голову стянуло тугой, липкой петлёй духоты. Воздуха становилось всё меньше, словно изба жадно его поглощала.

— Господи, тут нечем дышать… — выдохнула она, но больше для себя.

— Опять ты с Господом, — раздался в сумраке усталый голос Радко. — Спи. Ему тут не место.

Кира зажала рот ладонью. «Молчи, молчи», — мысленно повторила себе, будто пыталась утопить все свои слова.

Минут через десять воздух в избе стал ещё гуще, тягучей, будто наползавшей кашей. Кира слышала, как кто-то рядом не переставая чешется, как что-то скребётся под соломой. Вдруг острый укус в шею — она вздрогнула, провела рукой по коже: блоха, или, может, вша.

— Что это? — выдохнула она дрожащим шёпотом.

— Спи, — буркнула соседка, даже не повернув головы. — Привыкнешь.

— Они кусают…

— Ну и что? Всех кусают.

Кира отвернулась к стене, прижимая щёку к тёплой доске, пытаясь не дышать, не чувствовать. Но запахи только сгущались: дым, кислота, пот, молоко, прожитое в тесноте тело. Всё смешалось в один густой, липкий слой. Она чувствовала, как постепенно тело немеет, словно перестаёт ей принадлежать.

Ей хотелось встать, выбежать наружу, вдохнуть морозный воздух, даже если там — ночь, лай собак и чужая, неприветливая тьма.

— Спи, — пробормотал кто-то совсем рядом, не открывая глаз, голос был тёплый, сонный. — Не шевелись.

Кира лежала, считая вдохи. Один. Два. Три. На восьмом сбилась — кто-то рядом вдруг захрапел в полголоса. На одиннадцатом — младенец заплакал, тонко, безнадежно. На пятнадцатом — по щеке пробежала мышь, холодная, быстрая, как капля воды.

«Не дышать. Не думать. Не чувствовать».

Но тело не слушалось, оно, вопреки ей, подстраивалось под общий ритм. Дыхание стало медленным, длинным, в такт чужому храпу, чужим снам. Грудная клетка поднималась вместе с остальными, и уже нельзя было различить, где её дыхание, а где общее, тяжёлое дыхание всей избы.

Изба жила своим гулом — храп, треск, сопение, плач, лай за стеной, невидимый шум мышей, всё это сливалось в сердцебиение неведомого чудовища, в котором она застряла.

И вдруг, на каком-то очередном вдохе, она осознала: не тошно, не противно. Никак. Никакого запаха. Никакого сопротивления. Она вдохнула — глубоко, спокойно — и не почувствовала ничего.

«Привыкла».

Это слово ударило сильнее голода. Кира попробовала вспомнить запах своего шампуня, стирального порошка — привычные ароматы, о которых раньше не думала, — и не смогла.

— Спишь? — вдруг прошептала соседка, почти у самого уха, голосом усталым, будто протёртым временем.

— Нет, — ответила Кира едва слышно.

— И я не сплю, — сказала та после короткой паузы. — Всю ночь не сплю. Всё думаю — может, и не проснусь утром.

— Почему? — шёпот Киры был почти беззвучен, она не была уверена, что сказала это вслух.

— Да кто ж знает, — женщина чуть шевельнулась, и солома под ней зашуршала. — Людей уносит. Дымом, духотой. Бывает, лёг — да и всё. Не проснулся.

Кира молчала. Воздух дрожал между ними.

— Ты не бойся, — продолжала соседка, всё тем же шёпотом, в котором была странная мягкость. — Если клопы кусают, значит, живая. Мёртвых не трогают.

Она усмехнулась — тихо, хрипло. Тёплое дыхание коснулось щеки Киры, пахло кислым и тёплым, человеческим.

— Спи, городская. Утром тебе не до сна будет.

Кира закрыла глаза.

Печь вдруг треснула — звук был сухой, как хруст костей. Угли на миг вспыхнули, вырвав из темноты чужие лица: серые, блестящие от пота, неподвижные, будто восковые. Потом свет потух, и всё снова утонуло во мраке.

Она лежала неподвижно, стараясь уловить хоть своё дыхание — и не смогла. Оно растворилось в общем тяжёлом гуле.

И в какой-то миг Кира поняла: больше нет «она». Есть только они. Тепло, вонь, храп, общее тело, общее дыхание. Всё остальное — вычеркнуто, забыто, стёрто, как имя, которое никто не произносит.

Крик был такой силы, что вороны с грохотом вспорхнули с холодной, покрытой инеем кровли, и даже тени на земле, казалось, дрогнули. Топор с влажным лязгом выпал из чьей-то руки, отлетел, ударился о смоляное бревно, звонко — и после этого всё растворилось в одном сыром, дерущем ухо звуке, будто кто-то врывал клок мяса из самой живой плоти.

Кира выронила полено, даже не осознала этого, только холод под пальцами сменился пустотой, и тело само повлекло её прочь — за угол, туда, где между бревенчатых стен уже кучковались люди, тяжело дышали, перебрасывались короткими словами и толкались плечами, будто спасаясь от чего-то неизбежного.

— Что там? — закричала она, голос сорвался, будто чужой.

В ответ ей глухо, сипло бросили:

— Борята… Топором по ноге…

Она пробилась сквозь тесную, затхлую толпу, где лица сливались в одно бесформенное пятно — кто-то всхлипывал, кто-то, тяжело дыша, тёр ладонями лицо, а один старик трясущимися пальцами шарил по груди, крестился невпопад, не открывая глаз, будто хотел стереть с себя весь этот ужас.

На грязной, истоптанной земле лежал парень — крупный, совсем молодой, с квадратными плечами и серым лицом, в котором не осталось ни одного живого цвета, только губы неестественно посинели, будто уже принадлежали мёртвому. Из бедра кровь лилась тяжело, толчками, густая и липкая, уже цеплялась за холщовую ткань, разбегалась по мерзлой траве.

— Господи… — прохрипела женщина в замятом платке, вскинула ладонь к лицу, будто пытаясь удержать свой крик внутри.

— Отойдите! — Кира крикнула резко, слова рассекли воздух, но никто не шелохнулся, только кто-то повернул к ней лицо, и взгляд в нём был полный глухой, животной тревоги. — Я сказала, отойдите!

Толпа, нехотя, послушалась: кто-то попятился, задел плечом, кто-то стал громче плакать, и запах дыма стал ещё острее.

— Не лезь! — выкрикнула в чёрной шали женщина, лицо её исказилось, и глаза наполнились ненавистью. — Не тронь его, слышишь!

— Он истечёт, — коротко бросила Кира, почувствовав, как в груди что-то поднимается, откуда-то из старой, забытой жизни, где был порядок, и инструкции, и белый свет в коридоре. — Дайте мне место.

Она опустилась на колени, не чувствуя под собой холода, руки сами тянулись к талии, искали там, где должен был быть пояс — всё происходило так, как в сотнях отработанных движений на практике. Но вместо привычного ремня — только скомканная грубая рубаха и пальцы, которые тряслись и цеплялись за ткань.