Чтение онлайн

— Зашила, — передразнил Громила, фыркнув. — И чем, скажи, зашила?

Кира медленно подняла голову, глаза у неё были уставшие, но спокойные.

— Иглой. Ниткой.

— Иглой? — он прищурился, шагнул ближе. — Иглой живое с мёртвым сшивают. В землю семя кидают — оно гниёт. И у тебя так будет.

— Не будет, — спокойно, но твёрдо отрезала Кира. — Я кипятком рану промыла.

Толпа загудела, словно их задело за живое.

— Кипятком?! — вскрикнула женщина, платок съехал набок. — Ты воду варила?

— Да, — не отводя взгляда, ответила Кира.

— Воду нельзя варить, — строго сказала старуха, шагнув вперёд. — Вода — мать всего живого. Дух убьёшь кипятком.

— Воду можно… стерилизовать, — начала Кира, но её тут же перебили.

— Что стерили… что такое говоришь?

— Чтоб чисто было, — быстро пояснила Кира, чувствуя, как горит кожа на щеках. — Чтоб грязь смыть, заразу убить. Болезнь.

— Бактерии… — повторил Громила, растягивая слово, будто пробовал на зуб. — Это твои духи такие? Городские духи, что ли?

— Не духи, — Кира тяжело выдохнула. — Они живые, только маленькие, не видно их.

— Ага, — ухмыльнулся он, оглядывая её с ног до головы. — Маленькие, а силу имеют. Кто тебе их показал, городских духов?

— Училась, — ответила она коротко.

— У кого училась? — не отставал он, глаза сузил, будто искал ложь.

— В училище, — сказала Кира, упрямо выдерживая взгляд. — Я фельдшер по науке.

Толпа снова загудела, кто-то торопливо перекрестился, кто-то отступил, глядя на неё будто на чужую, опасную.

— Слышали? — голос Громилы грохотал, будто по брёвнам бил дубиной. — Ведьма сама призналась! Фель-дешер, так, выходит, зовут их у нечистой братии! Городское слово! Не по-нашему!

— Замолчи, — бросила Кира, глаза у неё сузились, голос сорвался, но звучал твёрдо. — Я спасла его, не слышишь?

— Спасла? — он шагнул ближе, словно хотел зажать её между собой и толпой. — А кто знает, кого ты спасла? Может, тело живо, а душа давно по Нави бродит? Может, он уже чужой среди нас?

— Не смей! — закричала мать Боряты, голос её хрипел от рыданий. — Не клейми его, не тронь сына! Он живой, я вижу, живой!

— Видишь ты, — Громила склонился чуть ближе, голос стал глухим, будто землю ворочал. — А духа не видишь. Не видишь, что теперь в нём не наше сидит. Смотри на её руки — вся в крови, по локоть. Чья это кровь, а?

— Его, — Кира не опустила взгляд. — Потому что я рану держала, не дала ему истечь.

— А руки твои чисты были, а? — не отставал Громила, всматриваясь в неё. — Не с ядом, не осквернённые?

— Я их вымыла, — Кира чувствовала, как дрожь поднимается от желудка к горлу. — Всё, как надо.

— Чем вымыла? — с нажимом спросил он, шагнул почти вплотную. — Водой убитой? Мёртвой водой после кипятка? — Он выхватил из-за пояса пучок сухих трав, с силой бросил в огонь. Пламя взметнулось, зашипело, запахло горечью. — Теперь вся деревня маяться будет.

Толпа взвыла тревожно, кто-то попятился, кто-то схватился за тёплый рукав соседа.

— Громила, хватит, — глухо сказал Радко, шагнув между ним и Кирой. — Девка своё дело сделала, не молоти зря.

— А ты, Радко, за кого теперь держишь? — резко повернулся тот, глаза у него метались, как угли в золе. — За мёртвый дух, за колдовку пришлую?

— За живого, — чётко ответил Радко, не моргая. — За парня, которому жизнь спасли. Я сам видел — кровь хлестала, он бы тут и остался, если б не она.

— Кровь — это дар, — глухо сказал Громила, поднимая руки к небу. — Её не тратят, не пускают в землю, не кидают в снег, не льют на огонь. Всё перепутала, всё…

— Что ты несёшь… — тихо прошептала Кира, чувствуя, как плечи её опускаются. — Если бы не я — он бы не жил уже.

— А может, лучше бы и не жил, — громко выкрикнул Громила, чтобы все слышали. — Чем так — с нечистым швом, с ведьминой меткой!

Толпа задвигалась, загудела, будто стая взбудораженных ворон, не зная, за кем идти.

— Ты язык прикуси, старый! — вдруг выкрикнула женщина с ведром, тяжёлый голос прорезал шум толпы. — Мальца жалко, а не болтовни ваши!

— Жалко… — протянул Громила, не глядя ни на кого. — Жалко вам будет всем, когда загниёт у него внутри. Я ж предупредил, на вашей совести…

Кира поднялась с земли, тяжесть навалилась на плечи, голова кружилась — дым и усталость, всё смешалось.

— Смотрите сами, — сказала она хрипло, сжав губы. — Если гнить начнёт — зовите. Не начнёт — не зовите и не трещите понапрасну.

— Никто тебя не звал, — бросил Громила, лицо его стало жёстким, будто высечено из коры. — Сама приползла, будто чувствовала.

— Потому что никто не помог, — резко, зло бросила Кира, вскинула подбородок. — Все только смотрели, стояли, будто на казнь, и ждали, когда он истечёт.

— Хватит! — закричал Радко, резко, как плетью хлестнул. — Всем замолчать!

Толпа стихла — ни звука, только треск огня да глухое, еле слышное постанывание Боряты из-за забора. Запах гари висел в воздухе, тянулся тяжёлой струёй.

Громила смотрел на Киру долго, прищурив глаза, опасно, выжидающе, будто вот-вот бросится.

— Буду глядеть, — медленно сказал он наконец, слова словно камни выкатывались изо рта. — Через три дня, если умрёт — ты первая пойдёшь за ним.

— Если выживет, — ответила Кира спокойно, — ты на колени встанешь и прощения попросишь у меня.

— Посмотрим, — бросил он, развернулся, шагнул прочь, оставив после себя шлейф дыма и терпких трав.

Толпа медленно растекалась, кто-то посматривал украдкой, кто-то шептался, уносил в домах сплетни, опасения, чужую кровь на чужих руках.

Мать Боряты осталась стоять, плечи ссутулились, глаза прятала, не зная, куда себя деть.

— Он ведь жить будет? — спросила она почти неслышно, как у самой себя.

— Будет, если повязку не тронете, — ответила Кира, не смягчая голос.

— А если… если правда гнить начнёт?

Кира промолчала, вслушивалась в треск углей, потом твёрдо сказала:

— Тогда опять спасу, как и сейчас.

Марфа торопливо перекрестилась, отвернулась, быстро зашагала к дому.

Радко подошёл ближе, лицо у него потемнело от усталости, оттого, что всё видел, всё понимал.