Чтение онлайн

Только дыхание — тяжёлое, частое, рваное, у каждого своё.

Только тяжесть.

Дружинник медленно опустил плеть, даже не глядя на Владимира. На губах его проступило что-то похожее на усталость, может быть, на жалость.

— Всё, князь, — сказал он негромко, шагнул назад, руки дрожали.

Кира подняла голову. Глаза у неё были тёмные, блестящие — от слёз, которые не позволила себе пролить. Взгляд остался твёрдым, прямым.

Она посмотрела прямо на Рогнеду.

В этом взгляде не было страха.

Не было ненависти.

Была только жалость — простая, холодная, беззвучная, такая, что обжигала сильнее самой плети.

Рогнеда вздрогнула, отвела глаза, будто не вынесла этого взгляда.

— Перестань, — прошипела Рогнеда, и голос её стал тонким, ломким, будто ей вдруг стало по-настоящему холодно. — Не смотри так…

— Ты думала, что это меня сломает, — ответила Кира тихо, но твёрдо. — Но сломала это тебя.

Она медленно выпрямилась, насколько позволяли силы, дыхание резало горло, спина горела огнём, но взгляд не дрогнул.

— Верёвки снимите, — сказал Владимир глухо, почти не глядя, голос его будто тянулся издалека, из ямы, где всё было глухо и пусто.

Дружинники поспешили — спешка их была в том, чтобы всё кончилось, чтобы боль и стыд не висели больше над сенями. Кира держалась за столб, пока не убедилась, что ноги всё ещё держат её.

Первое, что она сделала — шагнула к Братиславу.

Мальчик вырвался из рук слуги, бросился к ней, обхватил за талию, дрожал всем телом, захлёбываясь от рыданий:

— Мама… мама, пожалуйста, не надо больше…

Она склонилась, обняла его одной рукой, вторая слабо дрожала, но она не показывала боли.

— Всё. Всё закончилось, — шептала она ему в волосы.

Рогнеда смотрела на них, лицо стало белым, губы дрожали, взгляд был потерян — теперь в нём не осталось ни торжества, ни уверенности, только усталость и что-то похожее на страх.

Кира посмотрела на неё ещё раз, взгляд был усталым, но не озлобленным.

— Вот так выглядит сила, — сказала она. — Не твой крик. Не твоя злоба. А то, что человек стоит. Даже когда его пытаются сломать.

Рогнеда отвела глаза, плечи поникли, голос исчез.

А Владимир не мог смотреть ни на одну из них — только на пол, только в темноту между камнями, где теперь навсегда осела эта сцена.

Дверь светлицы прикрыли так осторожно, будто боялись разбудить мёртвого в углу. Лёгкий скрип затерялся в тишине, пропал в глубине дома.

Киру почти внесли — двое дружинников подхватили её под руки, шагали быстро, будто старались не встречаться с её глазами. Поставили на ноги, отпустили резко — от этого она едва не упала, удержалась, схватившись за край лавки.

— Спасибо, — выдохнула она, сама не зная, кому адресует эту хриплую благодарность.

Один из дружинников задержался на полшага, взгляд его был виноватый, потухший.

— Княгиня… — пробормотал он глухо. — Простите… нам… нам нельзя…

— Я знаю. Идите, — сказала она, чуть кивнув.

Они исчезли, как будто их и не было — только шаги по коридору, потом тишина.

Кира медленно опустилась на лавку, стараясь не издать ни звука, но в висках сразу потемнело, перед глазами всё плыло, дыхание перехватило. По спине гуляла боль, будто там остались горячие, дрожащие нити, каждый удар жил под кожей, пульсировал, не давая забыться.

— Мама? — Братислав вылез из своей кроватки, босой, тонкий, светлый в полумраке, дрожал, едва дышал от страха.

Кира подняла голову, попыталась улыбнуться — губы выгнулись слабо, натянуто.

— Я здесь. Иди ко мне.

Он метнулся, коротко застучали пятки по полу, и вот он уже у её колен, вцепился руками, прижался лицом к её животу, жался, как маленький зверёк к тёплой ладони, только бы чувствовать — она рядом.

— Тебя… тебя больно сделали… — прошептал Братислав, и в его голосе звучало что-то совсем взрослое, страшное.

Кира медленно провела рукой по его волосам, едва сглаживая светлые пряди, пальцы дрожали от боли, но она старалась не показать этого.

— Тише, — сказала она, выдохнула тяжело. — Всё уже прошло.

— Они… они били тебя… а папа… папа стоял…

Слова ударили сильнее плети — не по телу, а по самому сердцу, до самого корня. Кира крепче прижала его к себе, лбом к макушке, закрыла глаза.

— Сынок… мне нужно, чтобы ты лёг в кроватку. Пожалуйста. Я не смогу лечь с тобой — спина…

— Нет, я не уйду! — всхлипнул он, судорожно сжимая её рубаху, дрожал всем телом, не отпускал ни на миг.

— Братислав. Посмотри на меня, — сказала она, едва слышно.

Он поднял глаза — красные, опухшие, полные слёз, в них отражалась вся боль, что была в комнате.

— Всё, что случилось, — это не твоя вина. Ни на крупинку. Ты понял?

— Но если бы я не…

— Нет. — Она мягко приложила палец к его губам, остановила слова. — Не смей так думать.

Он всхлипнул ещё раз, но кивнул — медленно, с трудом.

— Ляг, — попросила она тихо. — Я рядом.

Он лёг, не разжимая её руки, держался крепко, словно боялся, что стоит отпустить — и она исчезнет, унесёт её ночь, утащит что-то тёмное за порог.

Кира осторожно улеглась на бок, чтобы не коснуться спины, движения были медленными, счёт шёл на миллиметры. Сначала казалось, что даже дыхание — как острая лодка, плывущая по живому телу, каждый вдох отдавался в ранах. Но постепенно боль стала глухой, глубокой, просто частью ночи.

Время растянулось, будто перестало существовать — только тяжёлые тени на стенах да едва слышное дыхание сына.

Братислав дышал всё ровнее, кулак расслабился в её ладони, ресницы дрожали, но наконец он почти уснул.

А Кира — нет.

Она закрыла глаза, и вдруг слёзы пошли сами, без всякого рыдания, тихо и просто — по щекам, по шее, на подушку, на тонкую ткань. Легко, будто так и надо.

Боль от ударов — она была простой, понятной, её можно было стереть временем, травами, просто терпением.

Но вторая боль — то, что сделал Владимир.

И то, что видел её сын.

Слёзы катились вниз, оставляли влажные пятна, шли одна за другой.