Чтение онлайн

Кира вошла осторожно, будто каждый шаг был началом новой главы, которую нельзя торопить. Плечом она прижимала узелок — небольшая вещь, но в ней сейчас было всё, что можно унести одной рукой: сменная рубаха, кусок ткани, маленький деревянный гребень. Дорожный плащ обвис до пят, низ подола отсырел, потемнел от ночной влаги, налип на сапоги тяжёлыми складками. Лицо у Киры было бледным, губы сжаты в тонкую линию, но ни страха, ни слёз, ни мольбы — только усталость и твёрдость в каждом движении.

Она не спешила заходить глубже, осталась у порога, прикрыла за собой дверь — медленно, чтобы не издать ни лишнего звука, ни намёка на поспешность. Комната встретила её полутёмным теплом, в котором чувствовалось не столько уюта, сколько тоскливого одиночества. Стол был длинным, низким, покрытым пятнами засохшего мёда, на нём валялись обглоданные кости, перевёрнутая миска, недоеденное мясо, а в луже мёда застыли кусочки хлеба.

Владимир сидел у стола, чуть повернувшись к очагу, так что лицо его наполовину тонула в тени. В руке он держал тяжёлый кубок — пальцы так крепко обхватили его, что белели костяшки, ногти врезались в серебряный ободок. Волосы его были растрёпаны, подбородок небрит, глаза мутные, тяжёлые, в них плыл хмель, но сквозь пелену всё равно проступала цепкость — тот острый взгляд, которым он всегда замечал всё, что не должно было быть в этом доме.

Он не сразу посмотрел на лицо Киры. Сначала взгляд его упал на плащ — тёмный, влажный, дорожный. Затем — на обувь: стоптанные сапоги, размякшие от сырости, потемневшие от пыли и грязи. В этом внимании читалось что-то большее, чем обычное любопытство: тревога, раздражение, подозрение, будто каждое пятно, каждая складка могли сказать о ней больше, чем слова. Только потом он поднял глаза чуть выше — и встретился с её взглядом.

— Это что за вид? — хрипло спросил он, не поднимаясь. — Ты куда собралась, княгиня? Ночь же.

Она чуть двинулась вперёд, шаг — и половица тихо хрустнула под ногой.

— С тобой поговорить, — ответила она ровно. — В таком виде. Как есть.

Он фыркнул, откинулся на спинку лавки, залпом допил и поставил кубок так, что тот громко ударился о стол.

— С тобой поговорить можно и без плаща, — провёл рукой по лицу. — Сними. Я не слепой, вижу, что это не просто так.

— Не сниму, — спокойно сказала она. — Мне так надо.

— Тебе «надо», — передразнил он, ухмыляясь в одну сторону. — Ты много чего себе надумала, вижу.

Он прищурился.

— Узел что? К брату идёшь? Или к этим… новым своим попам?

— Узел — мои вещи, — она не поддалась на тон. — Столько, сколько унесу сама.

Он замолчал — на миг, который показался длиннее, чем все их прежние разговоры. Пауза была густой, тревожной, будто воздух в комнате стал плотнее, а время замедлило свой ход. Сидя у стола, Владимир не шевелился, только медленно втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, будто этот вдох мог отрезвить его лучше всякой воды.

В тишине ясно слышно было, как потрескивает в очаге уголь, иногда выстреливая искрами — коротко, злобно, словно отзываясь на каждое внутреннее напряжение хозяина. В эту паузу было слышно даже, как на улице, в глубине двора, лает собака, как по стенам скребётся ночной ветер. И ещё — как Владимир сам, постепенно, тяжело, словно с трудом, втягивает воздух в грудь, будто только сейчас начинает по-настоящему просыпаться из-под тяжёлого слоя пьянства и усталости.

Глаза его чуть прищурились, зрачки сжались, взгляд стал яснее — всё ещё мутный, но уже более цепкий, опасный, внимательный. Он смотрел на неё и молчал, в каждом вдохе — попытка понять, сколько в ней решимости, сколько упрямства, и зачем этот плащ, этот узелок, эти чужие шаги в его доме. Молчание давило, вытесняло из комнаты всё лишнее, оставляя только их двоих, только этот взгляд, только раскалённое железо обид и не высказанных слов.

— Повтори, — медленно сказал Владимир. — Я, видно, ослышался.

— Узел — мои вещи, — спокойно повторила она. — Столько, сколько унесу сама.

— Куда унесёшь? — голос сел, стал глухим.

— Если кровь прольётся, — она не ответила прямо, — тогда уйду. С сыном.

— Какой ещё… — он осёкся. — Ты мне угрожаешь, да? Ты мне… Ты понимаешь, что говоришь?

Она подошла ближе, так, чтобы видеть его лицо, и остановилась у края стола.

— Я говорю просто, — тихо сказала Кира. — Если завтра или послезавтра на этом холме опять потечёт человеческая кровь. Не в бою. Не на стене. На капище. Если ты ещё раз отдашь людей под нож — рабов, пленников, кого угодно — я уйду. Не одна.

Он поднялся резко, лавка заскрежетала по полу.

— Ты никуда не уйдёшь, — сказал он, глядя сверху вниз. — Ты княгиня. Ты — моя. Сын — мой. Ты… ты вообще понимаешь, где живёшь? Это не твой… — он махнул рукой, не находя слова, — не твой прежний мир. Здесь так всегда было. Так должно быть. Князь отвечает за род, за землю, за богов.

— «Всегда» — это удобное слово, — отозвалась она. — Им можно прикрыть всё, что угодно.

— Перестань умничать, — резко оборвал он. — Я сегодня полдня слушал умных. Этих старых псов в белых рубахах, этих купцов, воев. Теперь ты решила добить?

— Я не добиваю, — она чуть качнула головой. — Я просто ставлю условие.

— Условие. Она мне условие ставит.

Он шагнул ближе, запах мёда, пота и дыма ударил в лицо.

— Ты забыла, кто здесь условие ставит?

— Нет, — ответила она. — Помню очень хорошо.

Она коротко взглянула ему в глаза.

— Помню плеть. Помню, как ты ломал мне нос. Помню, как Братислав стоял в дверях и кричал, чтобы ты перестал.

— Не начинай…

— Ты хочешь, чтобы я забыла? — её голос остался ровным. — Я не забуду. И не прощу. Но я молчала. Я осталась. Жила с тобой под одной крышей. Потому что думала: ну ладно, это моя кожа, мой нос, мои кости. Мне больно, не ему.

— Я был пьян, — глухо сказал он. — И ты меня довела. Ты сама…

— Да, — кивнула она. — Ты был пьян. Ты был злой. Ты был князь. Всё как обычно. Но сейчас речь не обо мне.

— А о ком, по-твоему? — вскинулся он. — Ты сейчас угрожаешь мне моим сыном. Называй своими словами.

— О тех, кого вы тащите на холм, — спокойно сказала Кира. — О мальчике, у которого сегодня забрали отца. О людях, что стоят внизу и боятся дышать. О том, что ты уже перешёл черту. И ещё о Братиславе.

— О нём-то что? — Владимир нахмурился. — Он будет князь. Он должен видеть, как держат власть.

— Он уже видит, — тихо сказала она. — Сегодня он пришёл и сказал мне: «Отец прав. Богам нужна кровь».

— Это ты слышишь? Это твой голос у него во рту. Не мой.

Владимир шумно выдохнул, отвернулся, прошёл к столу, налил себе ещё, разлил половину мимо.

— Парень должен понимать, где живёт, — буркнул он. — Не будешь ты из него кагана милосердия делать. Жизнь сама…

— Жизнь научит, — перебила она. — Война научит. Осада научит. Люди умирали и будут умирать. Но ты сейчас не на поле. Ты не мечом бьёшь, а жребий кидаешь, как старый волхв.