Чтение онлайн

В этот момент в её взгляде вдруг промелькнуло нечто неожиданное — не страх, не сломленная покорность, а злая, горькая, почти колющая злость. Прямая, обнажённая, неприкрытая. В глазах блеснуло то, что дружинники обычно старались не видеть у пленных — живое упрямство, как у зверя, которого прижали к стене, но не добили.

Зрачки у неё расширились, взгляд стал острее, и на миг вся её поза, напряжённая, изломанная, будто собралась в одну точку — в эти глаза, в которых кипела упрямая ярость. Поджатые губы задрожали, но не в слабости, а в сопротивлении, в готовности выдержать — ещё одну боль, ещё одно унижение, ещё один взгляд.

Дым от костра стелился по земле, огонь плясал на лицах, а между ними, в этом мелькании, в этой затаённой паузе, стояла чёткая, простая злость — голая, отчаянная, словно последний вызов ночи.

— Ну и что? — выдохнула она. — Княжич… не княжич… вы всё равно людей вниз головой таскаете.

— Это чтоб не сбежала, — буркнул воин.

— Я и не бежала! — снова вспыхнула она.

Юный Владимир долго смотрел, будто не сразу решаясь сделать выбор — дыхание его стало медленным, сдержанным, плечи едва заметно поднялись, как у человека, который собрал в себя все чувства и сжал их в один короткий вдох. Глаза на мгновение сузились, в них промелькнула внутренняя борьба: не решимость, не злоба, а что-то другое, чужое для его возраста.

Перед собой он видел не ту, за кого её приняли все — не пленницу, не безликую жертву, не хитрую лазутчицу из вражеского стана, а обычную девчонку-подростка. Она была грязная, встрёпанная, в глазах горел огонь, не похожий на страх, — упрямый, голодный, живой. Этот взгляд не мог принадлежать рабе или безвольной пленнице: в нём читалась та злость, что живёт только у тех, кто не умеет сдаваться.

Владимир опустил глаза, провёл пальцами по рукояти меча, будто проверяя — есть ли у него право решать такие судьбы. Огонь костра бил по его лицу то светом, то тенью, скрывал мысли, но не мог спрятать растерянность. Он ещё раз посмотрел на девушку, коротко, остро — взгляд был не как у судьи, а как у ровесника, вдруг увидевшего в ней себя.

Он молча махнул рукой дружинникам — резко, коротко, чтобы не раздумывать, не передумать. Жест был властный, взрослый, будто он привычно отдаёт приказы. В этот миг все замолчали: костёр потрескивал, а в круге света остановились движения, голоса, даже сам воздух, будто ждал, что теперь будет.

Дружинники отпустили её, руки разжались, в ладонях остались следы грязи и синяков. Один буркнул что-то себе под нос, другой переступил с ноги на ногу, бросая быстрый взгляд на княжича: так ли он всё понял, не ошибся ли, не накажет ли за ослушание.

А Владимир смотрел на неё — настороженно, не по-детски серьёзно, ожидая, что она сделает с этой свободой.

— Развяжите её.

— Княжич… — начал кто-то.

— Я сказал: развяжите, — повторил он, и голос стал неожиданно твёрдым.

Её освободили, но стояла она всё равно напряжённо — словно готовая броситься в сторону.

— И что? — спросила она. — Отпустишь?

— Нет, — ответил он честно. — Ты идёшь с нами в Киев.

Она побледнела.

— Зачем?

— Потому что ты врёшь, — спокойно сказал он. — И я хочу знать почему.

— Не хочу! — взвилась она. — Я не пойду к вам! Вы… вы меня убьёте!

— Никто тебя не тронет.

— Да ладно! — она горько усмехнулась. — Конечно. Меня вниз головой тащили ради добра.

— Это я запрещу, — пробормотал он, сбившись. — Я… я отвечаю.

— Ты? — она вскинула подбородок. — А кто ты такой, чтобы за меня отвечать?

— Я сказал, что отвечаю — значит, отвечаю.

Она медленно покачала головой, вытянув шею, — движения были резкими, будто в ней боролось сразу несколько чувств. По лицу скользнула неверие, словно её кто-то обманул и сейчас ждал благодарности. В глазах читалось упрямое недоверие — к нему, к дружинникам, к самому моменту, к жизни, которая могла бы вдруг обернуться иначе.

Губы её дрогнули, сжались, дыхание вырвалось шумно, сквозь стиснутые зубы. Она смотрела на Владимира, не мигая, настороженно, будто ждала, что в следующую секунду всё вернётся на круги своя — опять схватят, опять поволокут к костру, снова будут держать за плечо. В этой тишине даже треск костра казался слишком громким, слишком живым.

И тогда он, вдруг сам для себя неожиданно, произнёс — то, что всплыло изнутри спустя столько лет, пронзило память остро, как нож в мягкое, незащищённое место:

— Год подожди. Всего год. Если через год скажешь «уйти» — я сам тебя увезу куда скажешь.

— Зачем? — она смотрела прямо, не мигая.

— Потому что… — он запнулся, ища слово, — потому что мне кажется… что ты не такая, как все.

— Это не причина, — бросила она.

— Ладно, — он поднял руки. — Пусть так. Тогда… просто клянусь. Год. Ни пальцем не трону. Ни один мой воин тоже. Клянусь, понял?

Она стояла неподвижно, сжала плечи, будто готовилась к новому удару, и всё же не сдвинулась ни на шаг. В её взгляде, полном злости и усталости, по-прежнему жило неверие: ни тени облегчения, ни благодарности — лишь осторожное, упрямое ожидание, что за этим предложением скрыта новая ловушка. Она молчала, не отвечая ни словом, ни жестом, только дышала часто, едва заметно дрожа.

И тогда Владимир, шестнадцатилетний, неуклюжий, сгорбившийся от внутреннего жара, от усталости и тяжёлого груза, который внезапно свалился на его плечи, вдруг произнёс, чуть осипшим голосом, срывающимся на детскую обиду:

— Клянусь богами и мечом… что не дам тебе погибнуть.

— Зачем? — повторила она уже тише.

— Потому что… — он провёл рукой по затылку, смутившись, — ну… потому что ты живая. Не как все.

Она фыркнула.

— Великая причина.

— Ну не умею я иначе! — вспыхнул он. — Я клянусь, ясно?! Всё!

Дружинники переглянулись в полутьме, кто-то презрительно хмыкнул — коротко, сдержанно, будто в этом было всё: недоверие, насмешка, раздражение. Несколько человек отвели глаза, кто-то посмотрел на Владимира с ожиданием, с насмешкой, с сомнением. Кто-то медленно покачал головой, но никто не решился громко возразить — круг сузился, голоса стихли, остался только треск костра да тяжёлое дыхание.

Кира стояла посреди этого круга, не шелохнувшись, будто её вылепили из той же глины, что и земля под ногами. Тени от костра плясали по её лицу, выхватывали острые скулы, выбеленные губы, застывшие в тонкой, упрямой линии. Она смотрела мимо Владимира, взгляд стеклянный, тяжёлый, будто где-то далеко.

Пауза была длинной, вязкой, наполненной затаённым гулом: ночь ждала, что же она скажет, как поступит с этой неожиданной, неудобной свободой.

Она молчала, держась за это молчание, как за последнюю защиту. Только плечи у неё вздрагивали, дыхание было редким, нервным. Потом, опустив глаза, глухо, еле слышно, она сказала:

— Хорошо. Но если обманешь — я сбегу.

— Попробуй, — он усмехнулся. — Я тебя найду.

— Не найдёшь.

— Найду.

— Не найдёшь! — почти крикнула она.